?

Log in

Легкие деньги

Когда мы с Левой собирались пожениться, он познакомил меня со своим двоюродным братом Гришей. У каждого мальчика должен быть кто-то, кто в розовом невинном возрасте обучит его неприличным стишкам и объяснит, что при маме их рассказывать нельзя. А если мама все же услышит, то на вопрос: "Кто тебя этому научил?" надо отвечать :"Не помню!".

К моменту знакомства Гриша был уже не первой молодости, отличался массивной фигурой, черными усами, зычным голосом и очевидным нахальством. Был женат на учительнице географии с чудесным именем Магда. Она понравилась мне с первого взгляда : живость ума и языка бросались в глаза. Все, что она сообщала громкой скороговоркой, с твердым раскатистым р-р, было забавно и тешило душу.
- Соседку встретила, она мне говоррит: "Какой у тебя сын! Какой кррасивый! Какой добррый!" А я уже не слушаю, думаю: "Надо пойти в поликлинику сделать анализ крови на сахар"

Мы с Левой пугаемся: "Магда, разве у тебя диабет?"
Она рассудительно отвечает: "До этого не было. Но столько сирропа?! Какой организм выдержит?"

Их сын Марик действительно был очень славным парнем. В год нашей свадьбы он кончал школу. Долговязый, смешливый, открытый, привязчивый тинейджер. Он часто приходил к нам, тем более, что жили мы на одной улице. Иногда Лева  помогал ему решать конкурсные задачи для поступления, иногда они просто рассказывали друг-другу анекдоты. А бывало, доводилось послушать отрывки семейной саги, которые Лева излагал двоюродному племяннику, и тогда мы все трое смеялись до слез. В следующие годы Марик благополучно поступил в университет и закончил его. Женился, работал где-то. Заходил реже, но все же иногда забегал с ребенком, уклоняясь от прогулки в парке. Мы нравились друг другу.

Потом грянул девяностый год, и все разъехались. Мы уехали в Израиль, как и Гриша с Магдой, а Марик с женой - в Америку.  Шли годы. Магда рассказывала, что он хорошо устроился, преуспевает, купил дом. По ее словам - дваррец! Мы и не сомневались. Молодой, способный, обаятельный - кому же и быть успешным, как не ему...

Встретились мы с Мариком на похоронах Гриши. Он приехал в Хайфу из Америки, а я, уже одна, из Иерусалима. Я сразу узнала его, он мало изменился. Бросилась обнимать, целовать, утешать - он, как всегда, наклонился, а то бы мне не достать. Я стала расспрашивать - что-то было не так. Он отвечал невнятно. Сказал, что живет в Америке. Вопроса, в каком городе, как бы не расслышал, обо мне спрашивать не стал. Коротко посочувствовал моему вдовству и отошел. Я ужасно удивилась. Тут началась церемония, и странное отошло на второй план.

Перед тем, как ехать домой, я снова подошла к нему - он отвел глаза. И тут я поняла: богатый американец опасался бедных родственников! Предчувствовал, что появится множество вдов и сирот и своими рассказами о горестях, болезнях и нищете вынудят или дать денег, или прямо отказать. Он был не готов. Видимо, действительно преуспел не шутя. И как же тяжело далось ему это, если он отказался от меня даже не попытавшись выяснить у матери, может и мы преуспели.

У меня легкий характер. Мы могли бы провести вечер, перебирая воспоминания. Поплакать о Грише и Леве, посмеяться, пересказывая древние истории, припомнить улицу, на которой жили, родню, молодую Магду. Ему было бы хорошо... Бедный, бедный мальчик. Что уж такого прекрасного можно купить на эти деньги? Что пришлось пережить ему, накапливая их, если он отказался даже от меня? Вероятно и от многих других. Суровая вещь - богатство. Не приведи Господь!

Взаимопонимание

Гейше лет пятнадцать. Она такая молоденькая, что может быть еще и не гейша, а ученица - майко. Одета в драгоценное парчовое кимоно на светлой подкладке. Грациозная ножка в белом таби при каждом маленьком шажке позволяет увидеть нижнее платье алого шелка. Черное оби заткано золотыми цветами и изящно завязано сзади безупречным бантом. Видно, что при одевании прислуживала опытная служанка. Ворот кимоно чуть отстает на спине и позволяет увидеть безупречный наклон белой шейки. И личико белое, так что может соперничать с цветами глицинии, украшающими сложную, многоэтажную прическу. Над этой прической с цветами, гребнями и лаковыми шпильками служанка работала часа два. Как же не постараться убрать понаряднее эти блестящиие длинные черные волосы. В левой руке майко держит маленький корейский барабанчик чангу, тонкий в середине и украшенный шнуром с кисточкой, а пальчиком правой легонько постукивает по его звучащей поверхности.
Ах, она печальна. Ее нежная красота требует правильного окружения. Ей бы подошла изысканная икебана работы чуткого мастера или маленькая лаковая ширмочка, или хотя бы небрежно оставленный веер. Но нет! Она стоит у меня на столе в окружении грубых предметов: справа от нее принтер, слева письменный прибор: оба черные, тусклые, лишенные изящества и жизни. Впрочем, принтер иногда посвистывает и светится своим крохотным экранчиком - поджидает факса и подает сигналы, что он бодрствует, готов к связи. Но о такой ли связи думает пятнадцатилетняя японская красавица? И другой ее сосед - письменный прибор - бездушная пластмассовая коробочка в несколько ярусов, набитая ручками, флешками и визитками минувших парикмахеров и настройщиков. Как все это низменно... Я одна могу понять ее печаль, ведь и мне хочется в ее мир, неторопливый мир негромкой музыки и коротких стихов, пропитанных  другими, прежними стихами, небольших гравюр, каллиграфических писем, остроумных кавалеров и бесшумно ступающих девочек-служанок. Я понимаю ее, поэтому, когда я сажусь к столу, она делает обиженную гримаску и чуть надувает алые губки. Не сердись, милая. Что поделаешь? Твоего мира уже нет, да, по правде говоря, и не было никогда. И мой эфемерный, сотканный из слов на экране, почти не существует. Может, завтра напишу еще рассказик и продлю жизнь моего мира. А может этот последний, больше никогда не получится. Тогда ты останешься, а я исчезну.

Что есть истина?

У моей бабушки была сестра - тетя Соня. Они были очень близки. Тетя Соня с мужем, дядей Мишей, жили в Тбилиси, но довольно далеко от нас - на Майдане. Туда надо было добираться с пересадками. Но зато двор, в котором находилась их крохотная квартирка - это даже слишком пышное слово для их жилища - соседствовал с серной баней. А значит, у бабушки была веская причина ездить к тете Соне каждую неделю. Были бани и поближе, куда можно был дойти пешком, но бабушка говорила, что хорошие серные бани только на Майдане. Тетя Соня ходила вместе с нами. Баня снаружи была простой дверью на пружине. Дальше шла прихожая с кассой, а чуть глубже мы попадали в провинциальные античные термы, хотя и лишенные всякой римской роскоши. Высоченные гулкие сводчатые помещения. Узкие окошки в наружных стенах. Сложные переходы между раздевалками и наконец огромный страшный купальный  зал для простых женщин. Аристократки (и даже мы очень редко) ходили в номера. Там не было ничего интересного. Семья купалась без помех и без всякой экзотики. Билеты были дорогие и брать их следовало заранее на определенный час. Мы с бабушкой и тетей Соне обычно купались в общей зале. Я помню эти походы лет с четырех.
В стену были вделаны изогнутые трубы. Из них лилась вода. Никаких душев - струя воды и, кажется, даже без вентиля. Вода горячая, но не слишком. Из пара выступали ужасные дородные волосатые тетки. В ту эпоху обязательных непрозрачных чулок и длинных юбок, никто и не помышлял об эпиляции или бритье ног и подмышек. И даже усиков. Но обязательными считались услуги банщицы. На банщицах были лифчики и трусы. И платок на волосах. Это были дебелые тетки, как, впрочем и большинство клиенток. Они укладывали нас по очереди на теплые каменные постаменты в центре зала, намыливали какой-то специальной перчаткой, создающей из убогого мыла пятидесятых годов целые облака пены, потом растирали так, что с чистой на вид кожи скатывались закрученные струпики грязи, потом снова мылили и обдавали ведром теплой воды. Вымытым было самое время окунуться в бассейн. Бассейнов было три - мне, маленькой, казалось непостижимым, отчего кто-нибудь залезет в бассейн с холодной или очень горячей водой. Хотя они не пустовали. Но я нежилась в теплом. Там была приступочка на которой я стояла, держа голову над водой, а взрослые, конечно, стояли на дне.
Потом мы одевались и шли отдохнуть и перекусить к тете Соне. Дяди Миши дома не было - он работал рабочим на фабрике, что было мне странно - не инженер, не врач и даже не маляр, а рабочий - экзотическая профессия.
Мы перекусывали чем-нибудь печенным и сестры беседовали, а я смотрела в окно. Говорили они о старшем сыне тети Сони. Мой дядя Изя был физиком. Очень талантливым. Жил в Москве и работал над чем-то ядерным и очень секретным. Потом он внезапно заболел. Тетя Соня поехала к нему, ухаживала за ним в больнице и после его смерти вернулась в Тбилиси полуобезумевшая от горя. После этого они с бабушкой постоянно говорили о том, как он
облучился, заболел лучевой болезнью, и как час за часом умирал на глазах у матери, которая не отходила от него ни днем, ни ночью. Тетя Соня уже никогда не снимала траур. Я помнила с дества многие подробности течения лучевой болезни - о них даже упоминать страшно.
Прошло еще несколько лет, я уже сама была студенткой и гостила в Москве у любимой тети Брони, которая преподавала физику в МАИ. Мы заговорили об Изе, и я узнала удивительное: он умер от рака поджелудочной железы. Очень быстрая смерть тридцатилетнего, всеми любимого, красивого, талантливого человека.  И мать его, не умея справиться с нелепостью произошедшего, укутала этот реальный ужас романтическим муаром верности науке, таинственной аварии на реакторе, неизлечимой лучевой болезни. Она и сама верила, что все было, как в кино. И, конечно, мы все.
Тогда, после разговора с тетей Броней, я впервые поняла беспомощность факта перед пересказом. Невероятную уязвимость события перед последующим его описанием. Незащищенность прошлого перед будущим. А потом множество раз сталкивалась с облагораживанием случившегося в реальности по законам беллетристики. Наверное, и сама не без греха

Обиды

Джентльмен это человек, который
никогда никого не обижает ненамеренно



Вообще-то я не обидчива. Помню, в первом классе ужасно поссорилась с подружкой, смертельно обиделась и решила больше никогда с ней не разговаривать. А назавтра, когда мы вместе играли на перемене и шептались о самом важном, я вдруг вспомнила, что ведь мы с ней в вечной ссоре. И даже с некоторой натугой припомнила из-за чего. Но из того выражения оживленного любопытства, которое сияло на моем лице, перейти к скорбной маске обиды было просто мимически невозможно. И я мысленно вздохнула и махнула рукой.

Тяжкую, хоть и хроническую обиду наносил мне брат, когда мимолетно замечал: "Неллинька, лапочка - половая тряпочка". Этот ласковый суффикс в применении к тряпке приводил меня в безнадежный гнев,
который википедия и определяет, как обиду. То же было и с моей маленькой девочкой. Она была легка и грациозна, как эльф. И ужасно, моментально и до слез обижалась, когда ее изобретательный брат заводил издалека: "Была у меня сестра, сидела она у костра..." Пока ничего плохого, но в конце стихотворения сестра слопала все на свете и ужасно растолстела. Обида еще не нанесена, но намек на нее уже понят и слезы уже выступают.

Вообще-то это странно: ведь мы обижаемся, когда встречаем не ту реакцию, на какую рассчитывали. А этих слов она (как и я, в свое время) ожидала поминутно.

Ужасная обида была пережита мной на первом курсе. В самые первые дни после лекций я возвращалась домой усталая и разбитая. Все вокруг казались умнее меня. Домашние задания были не такие, как в школе - там надо было просто потратить время. Никогда не было опасений, что сяду за стол, открою задачник  и не смогу решить то, что задано. А тут приходилось напрягать все силы. И все равно, получалось не все. Я сидела в тоске и смятении над Берманом, а мама просила сходить в магазин. Я не могла оторваться. Интеграл не решался ни так, ни этак.  Вопрос касался отметки, самолюбия, отчисления из университета, будущей карьеры, самой жизни... Тогда мама сказала: "Если тебе так трудно, может, не стоило поступать на этот факультет?!"

О-о-о! Вот это была обида! Я ожидала, что она будет уверять, что я способная, что надо только подольше посидеть, и все получится, что магазин это пустяки, в конце-концов, что она сама сходит... А мама сказала то, что думала. Никогда не делайте этой ужасной ошибки! Говорите то, что должны, а никак не то, что просится на язык. Если, разумеется, не хотите нарочно обидеть.

Следующий раз я искренне обиделась на Леву. Было так: у нас родился первенец и мои сотрудники пришли навестить меня и принесли коллективный подарок от всего отдела. Подарок был сказочным и очень дорогим - флакон французских духов "мажи нуар". У меня самой была только маленькая бутылочка "Белой сирени". Когда гости ушли, вдоволь повосхищавшись нашим младенцем,
Лева повертел в руках драгоценный подарок, завернутый в оберточную бумагу, так что не виден был не только флакончик, но даже и коробочка, и задумчиво сказал: "Теперь, если нам понадобится для кого-нибудь очень дорогой подарок, у нас есть это". Даже не подумал, что я могу развернуть бумагу, вскрыть целлофан, разъять коробку, откупорить флакон и надушиться. Все это предназначалось настоящим женщинам, таким, как на экране, а не его простой повседневной жене. И я, конечно, оставила духи и больше никогда к ним не прикасалась. И с мужем не разговаривала. И вообще засомневалась, правильно ли вышла замуж?

Лева пару часов ничего не замечал, а потом, когда понял, что я ужасно сержусь, никак не мог взять в толк, за что. Не приходило в голову, что и я (только теоретически) причисляю себя к женщинам, которые могут душиться лучшими в мире духами.

Потом, через несколько лет, когда появились первые деньги от его зарплаты старшего научного сотрудника, он полюбил делать мне подарки. Не дорогие, разумеется, но изысканные. И теперь уже он ужасно, просто смертельно обиделся, когда на его пятидесятилетие я подарила ему мангал для шашлыков, причем не навороченный, а самый простой, прямоугольный - великая была ошибка с моей стороны!

Теперь обижаюсь редко - множество вещей, выглядящих обидными со стороны, кажутся мне просто смешными. Когда молодой приятель сказал: "Не перебивайте меня, а слушайте внимательно! Вы ничего не понимаете!" - я только засмеялась. Одна вещь осталась жгуче обидной - неправильная реакция на доверительность. Но я от нее не откажусь. По мне так лучше пару раз поплакать, чем молчать о самом важном из опасения, что его низко оценят, или плохо используют.

Нагорная проповедь

Вечером вышла погулять с внуком. Живу в прекрасном городке на горе. В иудейской пустыне. Хотя, по правде говоря, какая пустыня - смотришь со своей горы - внизу огни. Бусинки фонарей вдоль дороги в Иерусалим, светящиеся озерца поселений,  зеленые огоньки на минаретах, освещенный шпиль еврейского университета напротив на горе наблюдателей - по нашему ацофим, по чужеземному - скопус. Чуть правее - Масличная гора. За ней Кедрон - там темно. Все покрыто черным бархатным куполом иудейского неба.  Короче говоря, пейзаж склоняет к просветительству. Дану 9 лет и он рассказывает, чему их учат в очень средней школе. Сообщает мне, что символ евреев - шестиконечныя звезда, мусульман - э-э...кажется полумесяц, а у христиан - э-э... забыл! Я, конечно, вскакиваю на любимого конька, пришпориваю изо всех сил и начинаю рассказывать о христианстве. Мифология, значит...
Христос жил в Назарете (Я не был в Назарете, но один товарищ был, говорит там бассейн лучше, чем наш. И дешевле) А родился он в Вифлееме (На Вифлеемской дороге живет мамина подруга. Мы иногда ходим туда и играем с ее детьми) И так я  коротко рассказываю ему содержание евангелий, а он перебивает меня глупыми замечаниями.
Наконец, дохожу до христианской идеологии. "Однажды, вон там - видишь, куда грузовик поехал, Христос собрал своих учеников и
рассказал им, как они должны жить. "Если тебя ударят по правой щеке, то подставь левую". Наконец, внимание моего ученика полностью досталось мне. Он захохотал. Да как еще! Сгибаясь и утирая слезы. А потом всю дорогу до дому вспоминал эти слова и снова начинал хихикать. Здоровый смышленный израильский ребенок. Через 10 лет будет десантником или голанчиком. Смотрит со своей горы на переплетение еврейских и палестинских поселений. Уморительно смешно подумать, что можно подставить другую щеку. Собственно, мы всей страной и получаса не прожили бы, если бы они узнали, что подставим.
Так я ему и не дорассказала. Любимая тема осталась до лучших времен. Если кто считает, что я могла бы рассказать больше, то - знаете? "Hе судите, чтобы и вам не быть судимыми" Мтф.5-7

О письмах

В моем детстве все писали письма. У бабушки был неровный почерк человека, проучившегося только три года в церковно-приходской школе. К тому же она делала ошибки, которых стеснялась, но письма писала регулярно. Младшему сыну, который жил в Хабаровске, своим двоюродным сестрам, родне мужа. Те письма имели особый этикет. Описывалось здоровье и погода,  успехи детей - кто перешел в какой класс, ремонты, если случались. Упоминались общие знакомые. Писали, кто вышел замуж, кто родился, кто умер. Почта работала неважно и ответ приходил через месяц - полтора. Конверты лежали вместе с кипой газет у нас на крыльце - почтальон оставлял почту на маленькой скамеечке, которая там стояла, кажется спецально для этого. На кипе газет: Известия, Заря Востока, Комсомольская Правда, Пионерская Правда, Литературная газета, в удачные дни лежали журналы Техника Молодежи, Знание - Сила, Новый Мир, Здоровье, Наука и Жизнь или Мурзилка. А в счастливые дни сверху красовался голубой конверт с маркой. Тётя Анюта сообщала, что дочка Броня кончила школу с золотой медалью и поступила в университет на физический факультет. Или дядя Коля писал, что развелся с женой, а сын его остался с матерью и с отцом разговаривать не хочет.

Иногда приходили телеграммы: "Встречайте четырнадцатого, второй платформы"
Потом появились фототелеграммы. Покупаешь бланк и бисерным почерком пишешь и каким поездом приедешь, и что привезешь в подарок, и
приветы родне. Можно даже нарисовать очень маленькую рожицу или цветочек в подарок.

Потом телеграммы ушли в прошлое. Появились вызовы на междугородний телефон. В четверг в 17-25 разговор с Ленинградом. Приходишь на почтамт- металлический голос:
 - "Горький, Горький - седьмая кабина" - и ты говоришь с родным человеком, слышишь его, можешь на месте задать десяток бестолковых вопросов, а потом дома рассказывать: "Не поверите - как будто в соседней комнате сидел!"
Потом междугородний телефон стал доступен дома. Разговор по талончику или по заказу.

А дальше - дальше все знают. СМС родился и уже умер. По СМС получаю одну рекламу. Живая, важная информация по вотс-ап, и-мейл и в мессенджере. Главные вопросы в чате. Теперь уже сообщают не про то, что дочка поступила в университет, а как  вели себя в детском саду внучатые племянники. Все одинаково важно!
Знаю, что сегодня в Вятке потеплело и лужи, в Франкфурте-на-Одере автобус опаздывает уже на семь минут (дывись!), а в Стратфорде-на-Эйвоне в сквере проходит демонстрация шекспироведов. Протестуют против плохих переводов. Фотография отличного качества прилагается.

Кто из вас ночью не нашаривает телефон и очки, и не смотрит, нет ли нового важного письма в личке - может немедленно плюнуть мне в глаза. Хоть бы и в комментарии.

Tags:

О природе эрудиции

Четверть века назад, когда я в первый раз присутствовала на еженедельном обсуждении больных отделения лучевой терапии, наш блестящий и непредсказуемый босс, в связи с одним пациентом, вспомнил Александра Македонского. "Онкологи думают, что Александр умер не от малярии, а от скоротечной лейкемии " - сказал он. "Кто знает, в каком году родился Александр?"
Мой иврит в те поры был жалким, и я поняла очень мало, из того, что говорилось. Но на вопрос в автоматическом режиме дала ответ. Аудитория замерла. Марк помедлил и осторожно спросил, знаю ли я, кто был воспитателем Александра. Разумеется, я знала. Аристотель. Аудитория зашумела. "Хорошо,- вкрадчиво сказал Марк. - А как звали любимого коня Александра?"
- Буцефал ответили я - что означает ...- я не знала слова "бык"- ... э... коровья голова.
Аудитория была сражена. Восторг одолел слушателей. Только моя напарница, Люба, знала, что никакого восторга не положено, потому что все эти сведения находятся на одной страничке учебника "История древнего мира", который мои сверстники выучили еще в пятом классе. Но поскольку Люба своих не выдает, я навеки попала в категорию эрудитов и уже двадцать пять лет пожинаю сладкие плоды своего усердия в начальной школе.

Некоторые мои сотрудники отлично знают Талмуд. Готовы цитировать наизусть длинные строчки на арамейском языке, вызывая у меня зависть и почтение. Но мало кто знает, что вызывает изменение фаз луны, между кем и кем была тридцатилетняя война и какая поэтесса прославила остров Лесбос и придала его названию нежно-розовый оттенок.
Между тем, всему этому мы учились в школе. И огромное большинство, все выученное за пределами математики, забыло раз и навсегда. А нас, которые помнят, когда был первый Крестовый поход, кто такой Парменид и что случилось в мартовские иды сорок четвертого года до нашей эры, считают глубоко и разносторонне образованными людьми.

Между тем эти "глубоко и разносторонне" действительно существуют. И даже среди моего ближнего круга, я могу назвать троих.

Один из них без размышлений ответил мне на вопрос, сколько мог зарабатывать в шестнадцатом веке юнга Португальского торгового флота. Оказывается, 10 крузадо в месяц. А взрослый матрос, тот и 20. Как это можно узнать? Он мягко объясняет про книги, которые читает всю жизнь на многих языках, интернетовские поисковики, опыт... А я вам скажу - это талант!  Особенный отдельный редкий человеческий талант.

Другой мой друг имеет такие обширные знания в математике, что готов преподавать в университете любой базовый курс. Тому, кто имеет представление об огромном разветвлении дерева современной математики, это кажется совершенно невозможным. И тем не менее - любой курс, для любых студентов - хоть бухгалтерам, хоть мат физикам. Разумеется, он эрудит и в других областях, уж будьте уверены... Но по сравнению с необъятными сложнейшими специальными знаниями, все остальное меркнет.

Третий работает скромным библиотекарем. Правда сегодня быть "библиотекарем" в огромном, мирового значения музее, это совсем не то, что выдавать детям книжки и следить, чтобы их возвращали в срок и не заляпанными чернилами.
Информатика сейчас отдельная область знания, доступная в полной мере только специалистам. И мой друг блестяще пользуется ее методами. Но и без всяких поисковых систем он владеет безбрежными залежами богатейших филологических знаний. Беседовать с ним - чистое удовольствие, которое я редко себе доставляю. Ах, почему так? Жизнь коротка. Надо торопиться. Ведь эти беседы не только невообразимо интересны, но и полны смеха, ибо мой друг не в состоянии высказать ни одной мысли в не парадоксальной форме. И конец каждой его фразы так отличается от того, что я предполагаю, выслушав начало, что слезы выступают на глаза от хохота и я ухожу из их дома всегда зареванная, как-будто мне два часа рассказывали самые печальные истории в мире, а под конец еще и побили.

Одна очень близкая мне и весьма одаренная молодая женщина, защитив диссертацию, по обстоятельствам работает в рядовом не научном заведении. На днях ей пришлось ненадолго вернуться в лабораторию, где она делала свою незаурядную работу по химии. Воротившись оттуда, она сказала: "Что за наслаждение оказаться в обществе людей, среди которых ты не самая умная!"
Практически, я так и выбираю свой круг общения.

Tags:

К маме в гости зашел сосед-пекарь. Принес пирожков и горшочек маслица. И бутылку бургундского. Мама была довольна. Сама она готовить не любила, а печь не умела.
- Вот что, детка!, - сказала она. - Сходи-ка к бабушке. Отнеси ей пяток пирожков и баночку маслица. Знаешь где она живет? Прямиком через лес, у озера на опушке. Там ее домик. Мы с тобой к ней однажды ходили.
Что-то давно свекровь не навещает нас. Не заболела ли? Туда дороги часика два. Там переночуешь и утром вернешься обратно. Бабушке привет.
Красная шапочка надела свой капор и пошла. Она еще никогда не ходила одна так далеко. Ей было интересно в лесу, она собирала цветочки, ела ягоды, какие попадались по дороге и слушала птичек. Один раз она погналась за бабочкой, зацепилась за корень, упала и расшибла коленку.
- Это кто у нас тут плачет?- спросил приятный ласковый голос. Девочку подняли и поставили на ножки. Рядом стоял незнакомый волк.
- Как тебя зовут, девочка? - вкрадчиво спросил он. А сколько тебе лет?
- Четыре года, - честно ответили Красная шапочка.
- Что же ты делаешь одна в темном лесу?
- Мама послала меня к бабушке. Отнести пирожков и баночку маслица.Туда всего два часа пути, но я заблудилась и потеряла тропинку. И упала. И промочила ноги в ручье. И у меня живот болит. Наверное, я ела плохие ягоды
- Вот как! - сказал волк. Я должен расследовать обстоятельства. К бабушке тебе идти незачем, - баночка разбилась, пирожки в осколках, и ты не знаешь адреса.
Пойдем-ка, я отведу тебя назад, в деревню, к маме.
У мамы дома было шумно и весело. Из-за  ставень слышались песни, которые распевали мама с пекарем. Волк властно отворил дверь, рявкнул и в домике стало тихо. Тогда он встал на задние лапы и медленно и величественно сообщил, что по поручению его светлости, герцога Бургундского, ему приказано исполнять в герцогстве функции социального работника. То, что он наблюдает подпадает под указ Герцога о ненадлежащем исполнении родительских обязанностей. Ребенок оставлен без присмотра, жизнь его подвергается опасностям - лес полон диких зверей, глубоких водоемов и несъедобных растений. Отягчающим обстоятельством служит наблюдаемое им аморальное поведение родительницы, которое может подать дурной пример, подрастающей девочке. В силу чего, мать признается не способной к воспитанию дочери, и Красная шапочка немедленно передается под опеку к Дровосеку и его жене. Которые зарекомендовали себя, как умелые воспитатели семерых детей, включая ребенка с особыми потребностями, Мальчика-с-пальчик.           

                                                              

Судьба человека

Я знала Борю еще в детстве. Мы были сверстниками. Наши мамы дружили, и я постоянно слышала, какой у тети Эммы замечательный сын. Круглый отличник. Я и сама была круглой отличницей, так что эта информация никак меня не задевала. В старших классах пошли слухи об его необыкновенных успехах во всесоюзных математических олимпиадах. Сама я дальше городского тура  не проходила. Только один раз вылетела с Республиканского. А он занял призовое место в Москве. Это не то, чтобы задело, но запомнилось. Его учительница математики - наша хорошая знакомая - захлебываясь рассказывала о нем. Говорила, что он самый талантливый математик за все сорок лет ее преподавания. На Мехмат МГУ в 1968 году его, с его фамилией, не приняли, но и не срезали. Так что с этими отметками он без заминки и, к радости деканата, поступил на мехмат Тбилисского университета.

В университете мы познакомились лично. Он защитил свою диссертацию раньше всех моих одногодков. К этому времени мы с Левой уже очень любили Борю. Наш друг был знатоком Серебряного века поэзии, добывал нам билеты на просмотры ранних фильмов Бунюэля, дружил с нашими детьми, энергично и очень успешно работал в Институте прикладной математики и писал свою докторскую диссертацию. Мы ходили друг к другу на дни рождения, на Новый Год и просто так. Боря замечательно рассказывал смешные истории - в особой манере, как будто он слегка запинается, или даже чуть-чуть заикается. Это делало смешное - уморительным. Особенно развеселила история о том, как он дал отрицательный отзыв на диссертацию, присланную откуда-то из провинциальной России. Он нашел там несколько ошибок и несуразностей. Ответ от диссертанта пришел не к нему, а к директору института, знаменитому академику. Академик вызвал Борю к себе и, смеясь, прочел ему вслух. В письме говорилось, что диссертант разочарован в том, что его работа попала на рецензирование к лицу не коренной национальности, у которого русский не родной язык, в силу чего он и не может правильно понять написанного текста.


Тут в Истории Советского Союза произошел разрыв второго рода. И мы с Левой обнаружили себя в Израиле, а Боря - в Америке.

У него было множество работ в математических журналах и несколько в очень солидных. Он хорошо владел английским и имел знакомых в американских университетах. Однако не
получил ни единого приглашения на собеседования, когда разослал свои данные по всем штатам, прямо по списку высших учебных заведений, имеющих кафедры математики. Так Боря оказался охранником в фирме, которая обеспечивала безопасность передвижным выставкам. Однажды, поздним вечером, охраняя выставку новых товаров косметических фирм, обходя залы в соответствии с инструкцией, он увидел молодую женщину, которая не спеша, с разбором, засовывала в свою сумку невероятно дорогие флаконы духов, кремы и наборы декоративной косметики. Согласно служебной инструкции, Боря задержал ее, отобрал наворованное и собрался звонить в полицию. Воровка умоляла не губить. Рассказывала, что лишилась работы по специальности и вынуждена кормить детей, что муж спился и отбирает последнее, что отец погиб во Вьетнаме, а мать в тяжелой деменции на ее попечении. Не нужно большого воображения, чтобы понять, что Боря сделал ей нестрогое внушение, снял наручники и велел убираться. Он разложил все наборы по местам, дождался сменщика и, собираясь уходить домой, обнаружил, что отпущенная им женщина прихватила с собой его серветку с документами, деньгами, кредитной карточкой и самое главное - записной книжкой, в которой находились все адреса и телефоны знакомых, друзей, родных - вообще связь с человечеством. Такова была его плата за великодушие.

Теперь Боря не занимается математикой. Он руководит большим отделом в огромной транснациональной фирме, которая для работы использует сложные математические методы. Кто бы сомневался. Потенциал должен быть реализован. Кажется, судьба заложена в человеке, в его характере, способностях, склонностях и слабостях. Боря не мог работать до пенсии контролером, как я не могла бы стать флейтисткой или полковником авиации. От судьбы не уйдешь!
Давным-давно, может быть тысячу лет назад, а может даже две или три тысячи, в Аджарии – это та часть Грузии, что лежит на морском берегу, правил царь Айет. В те времена его страна называлась Колхидой. И была у царя прекрасная дочь – какая же сказка без принцессы? Звали ее сладким именем Медея. И царь, и его дочь, были, конечно, волшебниками. Но не думайте, что волшебник может сделать все, что ему вздумается. Совсем нет! Только то, что получается. А иногда получается не то, что задумывалось. Сами знаете, наверное, - хочешь нарисовать мушкетера, а получается вдруг цыпленок, да еще в шляпе с пером. Особенно когда волшебник  маленький и пока учится. Так и вышло, что царь Айет, когда еще учился во втором классе, сотворил теленочка с человеческими ногами. Или, можно сказать, младенца с телячьей головой. Он такого и в мыслях не имел, как-то само собой получилось. И этот младенец-теленок по имени Минотавр стал быстро расти и сделался таким огромным и свирепым, что для него пришлось построить специальную крепость и заточить его туда, с глаз долой. Тюрьма его называлась лабиринтом и было в ней множество каморок, лестниц, переходов, коридоров, мостиков, чуланов и закоулков. А окон совсем не было. Он блуждал там в темноте могучий и злобный и только раз в месяц рыком своим, слышным по всему городу, и в царском дворце тоже, давал знать, что проголодался. И тогда, чтобы он в ярости не выломал входную дверь, или даже стену, приходилось посылать ему кого-нибудь из людей. Больше он ничего есть не соглашался.
Сначала к нему на съедение отправили всех преступников, потом всех подозреваемых в преступлениях, потом чужеземцев, а потом стали бросать жребий, кого из подданных царя Айета затолкать в дверь лабиринта и оставить там в темноте, пока ужасный человекобык найдет его, растерзает и проглотит.
Однажды жребий пал на подружку принцессы Медеи. Обе девушки ужаснулись и заплакали. Первой опомнилась Медея – все же она была царского рода и волшебницей.
- Посмотрим, что можно сделать,- сказала она, взяла факел и отправилась к Минотавру на переговоры. Стража безропотно отворила перед ней тяжелую крепостную дверь и принцесса вошла внутрь. Сами понимаете – ничего хорошего она там не увидела. Голые стены, сырость и плесень, бычий помет и разбросанные кости предыдущих посетителей.
- Эй, Минотавр! - закричала принцесса – иди скорей сюда, надо поговорить. Минотавр сильно удивился. До этих пор никто из пришельцев не торопился с ним встретиться. Наоборот, они старались укрыться в темноте, прятались под лестницами и за выступами и доставляли ему большое удовольствие этой игрой в прятки, которая только улучшала его и без того неплохой аппетит. Ужасно топоча он поскакал на голос. И остановился, как вкопанный. В свете факела стояла прекрасная черноволосая волшебница. Минотавр не отличался большим умом, но сразу понял, что это не ужин с ним разговаривает. От принцессы исходила волшебная сила. И хотя голода она утолить не могла, а все же скуку его рассеять обещала. Принцесса сразу взяла быка за рога.
"Отвечай, чего ты хочешь за то, чтобы отказаться от одной еды? Я не могу отдать тебе любимую подругу, но что-нибудь другое – пожалуйста!"- сказала Медея
- Какие могут быть разговоры,- возмутился бык. Вы меня сюда заточили с детства. Я даже солнце видел только младенцем. И помню какое оно блестящее, теплое, круглое и желтое. Вы каждый день на него любуетесь, а я сижу здесь в сырости один. Вот, если принесешь мне солнце, чтобы я проглотил его, и вы бы остались в вечном сумраке, тогда – так и быть -  я согласен! И он с усмешкой посмотрел на принцессу. Улыбающаяся бычья морда была ужасна, но Медея не потеряла присутствия духа.
- Хорошо! - сказала она. Приду через два часа
и принесу тебе солнце.
Медея, как любая грузинская женщина, умела чудесно готовить, а особенно печь хачапури. К тому же она была волшебницей. Поэтому, хачапури, которое она испекла было особенно вкусным. У нее получилась лодочка, покрытая хрустящей румяной корочкой, наполненная расплавившимся в жару печи душистым сыром. А сверху она поместила яркий круглый, блестящий  яичный желток. И со всем этим, в мановение ока оказалась у дверей лабиринта. Минотавр увидел, что она принесла и замер от восторга. Он не стал глотать солнце сразу, а ел хачапури кусочек за кусочком, роняя слюни, постанывая и всхлипывая. Закончив, он повернулся к Медее и сказал: "Спасибо тебе, добрая девушка!" Я, пожалуй, совсем не хочу есть людей. Приноси-ка мне лучше еду, которую ты приготовишь, и покончим с этим раз и навсегда. Так Колхида избавилась от свирепого чудовища – Минотавра выпустили на волю. Он каждый день видел солнце, ел аджарские хачапури и другую вкусную еду и больше до самой смерти никогда никого не обижал

Скорая помощь

Моя подруга Лена закончила медицинский институт и нашла работу на станции скорой помощи. Работа, конечно, незавидная, но сутки дежуришь - трое отдыхаешь. И вообще - пойди устройся в Москве в клинику. А тут можно набраться практического опыта, так что Лена ждала первого рабочего дня с любопытством и даже нетерпением. И дело того стоило.
Бригада ее состояла из фельдшера, санитара и водителя. Ну, и она - двадцатипятилетний доктор в качестве начальника. На самом деле верховодил пожилой фельдшер. Мужик опытный, незлой и практичный. Он знал, что делать, если попали в пробку, или лифт не работает, или больная фордыбачит.
К Лене обращался по имени-отчеству, покровительствовал ей, подкармливал пирожками, которые пекла жена, и объяснял хитрую механику взаимоотношений внутри дружного коллектива подстанции и снаружи - с приемными покоями больниц.
Лена уже была и сама довольно взрослая: пять лет в общежитии, летняя практика в деревне, уже и замужем, и ребенка родила. А все же поразилась, когда Петр Игнатьевич деликатно ввел ее в курс дела: "В ночную смену в комнате стерилизации сестричка Кира...э-э-э... дружит с доктором Фоминым, а иногда и с доктором Костиным. А в буфете Верочка бывает с фельдшером Степой. А в Ленинском уголке - Раиса Павловна с водителем Максимом. Ну и остальные, от случая к случаю - где придется. Те, кто  в одной бригаде и горя не знают. А если в разных, приходится ловить минутку, когда оба одновременно на подстанции. Времени у них мало и очень не любят, чтобы им мешали. Так, что если не хотите ни с кем ссорится, вы, Елена Марковна,  ночью лучше из комнаты отдыха не выходите."
Рекомендации Петра Игнатьевича были приняты и Лена прослыла на подстанции невредной, хотя и скучной. Огня в ней не хватало... Муж и сын ждали дома, и короткая, но страстная интрига с завхозом или кардиологом совершенно не манила.
Кроме того, она с непривычки ужасно уставала. Вызовов было очень много. Температурящие дети, ранние инфаркты, отравления, судороги, гипертонические кризы, сбитые пешеходы, отмороженные пальцы - все это требовало  осмысленной диагностики и немедленного медицинского ответа. Первый опыт показал, что в больницу принимают неохотно, мест вечно не хватает и если нет острой инфекции или угрозы для жизни, лучше вкатить промедол с папавериноми и посидеть с-полчасика, наблюдая, как больному становится лучше. Однажды, когда Лена подменяла врача в другой машине, и вместо Петра Игнатьевича с ней была молоденькая и менее опытная фельдшерица, они подобрали на улице прилично одетого человека без сознания. Нагнувшись, чтобы прослушать сердце, она почувствовала сильный незнакомый запах. Был бы запах ацетона - она бы поняла, что перед ней
диабетическая кома, а так - у нее не было представления, какая болезнь лишила сознания молодого, с нормальным сердцебиением и не затрудненным дыханием. В приемном покое сестра посмотрела не нее с презрением и спросила: "Вы что, доктор, соображаете куда кого привезли?"
-Без сознания,- отрапортовала Лена. Сильный незнакомый запах изо рта...
-"Незнакомый" - передразнила сестра. Тройной одеколон!
-Да что вы, заторопилась Лена, это не одеколон! Я знаю запах тройного. У меня муж после бритья...
-Эх вы, дотор,- укоризненно сказала сестра - это же запах перегара от тройного одеколона, неужто до сих пор не встречали? Вусмерть пьяный. Не приму! Везите в вытрезвитель.
И они повезли.
Со временем доктор Дунайская свыклась с обычаем: пьяные инфарктники, психотики, язвенники и даже пьяная бабушка, забывшая покормить младенца, отчего он заходился в плаче. Не сумевши успокоить его, она заботливо вызвала скорую помощь.
Однажды Лена приехала на вызов и как только открыла незапертую дверь почувствовала запах крови, перекрывающий все остальные запахи нищеты и нечистоплотности. Угрюмая пьяная баба мыла пол. На кровати лежал тощий мужчина без штанов. Ниже живота на него была навалена куча тряпья из которой на пол стекала струйка крови. Лена убрала тряпки и почувствовала дурноту. "Что это?" - только и сказала она
-Опять чернушку не дала,- плаксиво ответил больной. Тогда я себе бритвой -хрясь! И ей - хуяк! Заместо букета. Не взяла, падла. И не дает, и не берет, - скорбно закончил он.
Этого больного в Склифосовском приняли без споров

Летняя практика

Моя подруга Лена в конце семидесятых годов прошлого века успешно закончила четвертый курс московского медицинского института. "Внутренние болезни" были сданы, и, хотя в августе уже можно убирать раннюю морковь, студентов не направили в летние каникулы собирать урожай корнеплодов, или, хотя бы, строить коровники.  Министерство здравоохранения подсуетилось и послало подрастающих, хоть еще и не оперившихся врачей, на практику по специальности. Простодушный израильский читатель так и представляет робких практикантов в лучших московских больницах, следующих за профессором на его обходах, боящихся проронить словцо при обсуждениях необычных случаев, толпящихся за спинами операционных сестер на сложных операциях и краснеющих, когда великий хирург обращает на них утомленный взор.
На самом деле, практика выглядела  иначе.
В необъятных глубинах России было множество деревень, сел и поселков, в
которых врачей не полагалось по определению. Больницы (уж какие были), находились в районных центрах. А в селах покрупнее располагались фельдшерские пункты. И люди из окрестных деревень сходились туда лечиться. Не по пустякам, конечно... Всякие мелочи, вроде инфарктов или воспалений легких, считали причиной не выходить на работу, но не тащиться к врачу. Впрочем, местная интеллигенция - зоотехники и учительницы - посещали амбулатории и по более мелким случаям, вроде кашля, беременности или высокой температуры. А мужественные нетрезвые работяги готовы были ехать в фельдшерский пункт только в крайних случаях - переломы, ожоги и невыносимые боли в животе. Причем на полостные операции, амбулатории отправляли больных в настоящие районные больницы. Все это кое-как работало, пока на участке служил фельдшер.
Но в огромной стране было множество пунктов, где фельдшер умер, или окончательно спился, или просто вышел на пенсию, согласно трудовому законодательству. Туда-то, в самую далекую зауральскую глушь, послали двадцатилетних студентов практиковаться на должности фельдшеров. Чтобы хоть на два месяца у десятка деревень был человек, способный отличить аппендицит от краснухи, принять роды или отправить в район на кесарево и, вообще, вскрыть нарыв или прописать глазные капли.
Группа студентов, приехавших в районный центр на распределение по деревням, вызвала ужас и восхищение. Были они чернявые, иные и горбоносые, чего в этих местах не видали и деды. Да еще девушки одеты по моде тех дней в длинные самодельные витые цветастые юбки
. Население решило, что прибыл табор. Цыгане были известны понаслышке, а об евреях в тех местах как-то и не думали. Их так и спрашивали с любопытством, откуда табор, надолго ли в их края...
Табор расформировался в считанные дни. Каждый мальчик и  каждая девочка получили по своему фельдшерскому участку, и они простились до конца практики.
Лена оказалась в селе  Главным доктором, который держал в своих руках жизнь и смерть. Все говорили по-русски, она понимала каждое слово, но не мысль, которая стоит за словами. Если бы медпункт был на острове Рапа-Нуи, ей было бы не труднее понять своих пациентов, чем в населенном пункте  Большие Бочаги.
Пришел рабочий. Шахтер, по его словам и по виду черных не отмываемых рук. Жаловался на кашель. Лена попросила раздеться. Он рванул рубаху на груди, пуговицы отлетели и Лена увидела худую серую грудь тяжело больного. Еще не понятно было, туберкулез или силикоз, но почтение к столичному доктору, который не может дожидаться, пока он расстегнет рубашку, ужасно пугало. Он  надеялся, что она его спасет.
Пришла старушка, показала страшные, незаживающие язвы. Лена спросила, давали ли лекарства раньше. "Давали,- сказала старушка. - Вот мазь. Я нарочно принесла вам показать"
- И что, помогает?,- спросила Лена
- Да кто ж его знает, - ответила пациентка, я не мазала... некогда мне пустяками заниматься.
Пришел надменный пьяный мужчина среднего возраста. Сел на стул. Молчал.
- На что жалуетесь? - спросила Лена
- Ты доктор. Ты должна знать, - строго ответил больной
Полтора месяца Лена принимала роды, бинтовала, как умела, раны, слушала рассказы о деревенской  жизни, отправляла в райцентр безнадежных, не имея смелости оставить их умирать дома, гипсовала переломы, зашивала ножевые ранения,  прописывала нитроглицерин и пенициллин, пурген и валокордин, пирамидон и фталазол. Навещала лежачих на дому.
А потом вернулась в Москву, учиться дальше. Слушать лекции, сдавать экзамены, ходить с друзьями в консерваторию и на вечеринки. Смотреть по вечерам КВН и читать Мандельштама, с тонких потертых листочков четвертой машинописной копии.
Сногсшибательный опыт летней практики на всю жизнь застрял занозой в памяти.
И она совсем по-другому поняла знакомую фразу: "Страшно далеки они были от народа"

Тетя Маша

В молодости тетя  Маша была высокой худощавой блондинкой. У нее были головокружительные романы с грузинскими офицерами, несмотря на чисто русскую внешность, курносый нос, острый язык и полное отсутствие хороших манер. В конце концов, блестящий военный летчик, красавец и единственный сын из интеллигентной грузинской семьи, умолил ее выйти за него замуж и дал ей свою звонкую фамилию - Метревели. Родители его были в ужасе, но любовь, как известно из пьесы Ромео и Джульетта, игнорирует родительское мнение. Несколько лет они пытались завести ребенка и в конце концов удочерили маленькую девочку. Еще через несколько лет выяснилось, что любовь к бесплодной жене слабеет, а к маме остается такой же, как была. Тетя Маша развелась с мужем, но он - уже гражданский летчик, продолжал регулярно навещать ее с ребенком и платить  алименты. Чудом этой женщины было то, что все люди, с которыми она встречалась в жизни, навсегда сохраняли к ней острую и необъяснимую симпатию.
Я знала ее с детства - она была подругой моих родителей еще с военных времен. Иногда приходила к нам домой. Была способна внезапно, находясь в гостях, играючи преодолев твердое сопротивление моей бабушки, завладеть нашей крохотной кухонькой и сварганить там  за полчаса какое-нибудь необъяснимое, но исключительно вкусное блюдо. В детских воспоминаниях она мелькает неуверенно. Но когда у нас с Левой родился ребенок, роль тети Маши в моей жизни стала совершенно особенной. К этому времени она жила в Сухуми и работала юрисконсультом. Университет она закончила, когда была замужем, просто от избытка энергии. Не припоминаю, чтобы она читала какие-нибудь книги. Но точно знаю о ее тесной и искренней с обеих сторон дружбе с Фридкой Вигдоровой и Галкой Волчек. Она охотно рассказывала о них, впрочем ни на йоту не выделяя  из множества других надежных и важных друзей, не получивших в жизни ни малейшей известности.
У тети Маши был дом на окраине Сухуми с двором, садом и огородом. Она царила в нем - огромная, величественная, с собранными в пучок бесцветными волосами. Всякая работа делалась ею совершенно виртуозно. Вскапывался огород, разглаживалось постельное белье, выпархивали из рук на сковородку огромнейшие котлеты - в нашей экономной еврейской семье, того количества фарша, что тетя Маша пускала на одну котлету, бабушке хватило бы на целый обед.  Я никогда не видела ее одетой нарядно, и она не пользовалась косметикой, но уверенность в своей неотразимости сопровождала ее, как облако, и не оставляла сомнений у тех, кто с нею общался.
Когда моему сыну исполнилось два года, тетя Маша приехала в Тбилиси и возмущенно потребовала, чтобы на лето ребенка не томили в городе на жарком асфальте, а оставили у нее - на воле и в морском климате. Мое жалкое сопротивление даже не было принято в расчет. С тех пор, в течение нескольких лет, наш мальчик проводил летние месяцы в просторном сухумском доме в обществе тети Маши, ее дочки Татки и какой-нибудь пары квартирантов, без которых бюджет их никак не складывался. Татка была умелая и проворная двоечница. Цыганского вида, лукавая и скуповатая. Бесшабашное гостеприимство матери раздражало и утомляло ее. Тетя Маша, не стесняясь ее присутствием сказала мне:
"Когда я умру, в этом доме и муха не пообедает". Пока же она была жива - гости в доме не переводились. Дядя Теймур - пожилой сухощавый абхазец, имевший полу-официальный статус Главного Друга и Защитника приходил каждый день. Приносил кое-что с базара, чинил, что придется, а когда тетя Маша болела - приводил врачей и доставал лекарства. А тетя Маша болела. У нее был рак. После окончания курортного сезона она ездила в Москву на проверки. Первая операция была сделана несколько лет назад. Каждую зиму с тех пор ей приходилось делать повторные операции - то новый метастаз, то починки последствий предыдущих операций. Там-то и навещали ее в больнице Галка и Фридка. И оттуда привозила она уморительно смешные истории о врачах и соседках по палате, новости из театрального мира, рассказы о суде над молодым тунеядцем, в котором Фридка находила большие литературные способности: все яркое и сверкающее, делающее московский онкологический диспансер таким привлекательным и заманчивым. Я слушала ее невнимательно. Не различала знаменитых имен, не расспрашивала специально о ее жизни - того, что переливалось через край, мне было  вполне достаточно. Мальчик находился в хороших руках, мы приезжали к нему несколько раз за лето, ходили все вместе на море, обедали с дядей Теймуром в саду всякими вкусностями, а потом забирали ребенка и уезжали к своим делам в город. В поезде ели огромные вкуснейшие пирожки, напеченные нам в дорогу.
Потом тетя Маша умерла. Дядя Теймур похоронил ее в Сухуми, и жизнь утратила множество смешных и ярких деталей, которые уже никогда, никогда не вернутся назад

Величие замысла

Колька Игнатьев снова разругался с родителями. Он натянул куртку, надвинул на лоб капюшон, выскочил на лестничную площадку, яростно хлопнув дверью, и с грохотом сбежал по ступенькам к парадному.
А дальше пойдет-покатится про свободолюбивого, но неопытного Кольку, с его вертлявой девчонкой и непреодолимой страстью к играм-стрелялкам. Скучно-то как... Нет! Увольте, этого я не могу. Даже стесняюсь.

Лучше так:
Глэдис Фитцкларенс сидела за своим  изящным секретером и писала утренние письма. Она любила этот спокойный час, не обремененный другими обязанностями. Легкий грогроновый капот
очень шел к ее фигурке; волосы были уложены совсем просто и муж, на минутку заглянувший в ее будуар, привычно восхитился прелестью и безыскусностью облика своей юной жены.
Боже мой! Пока я доберусь до того, кому и что она пишет, пройдет пятнадцать страниц. Да еще будут соваться горничные и домоправительница и никак  нельзя уклониться от описаний пуговок на высоких манжетах и сверкающей белизны их крахмальных фартуков.
Это я, конечно, не потяну. Даже подумать страшно.

Но можно попробовать что-нибудь более боевитое.
-Монжуа и Сен-Дени!- вскричал Готфрид де Клермон-Тоннер, пришпоривая коня и увлекая за собой весь отряд, следовавший за ним из овернского имения до самого сердца сарацинских укреплений Святой Земли. Он приподнялся на стременах и обрушил  двуручный меч на заостренный шлем отважного мусульманина, беззаботно принявшего бой с могучим рыцарем. 
Тяжелый меч скользнул по округлой поверхности и неминуемо обрушился бы на плечо сарацина, если бы обученный  арабский жеребец не прянул вбок, вынося своего седока из под смертоносного удара.
Э-э-э, сейчас, пожалуй, Готфрид разойдется так, что прольются реки крови. Его уже не остановишь. Знаю я этого Готфрида. Вся семейка - бандиты, пьяницы и рукосуи. Слова доброго не стоят. Как и соперник его, который в медресе был из последних, а в драке всегда среди первых. Нет! И он - герой не моего романа.

А могу я рассказывать про себя, своих одноклассников, подруг, пациентов и соседей, про давно умерших бабушек и дедов, про учителя физики, в которого я была влюблена, отчего и выбрала свою несуразную специальность. Про тех, с кем работала. Про занятное и печальное, что случилось со мной или с ними.
Такие дела. Даже если когда-нибудь мои рассказы покроются картонной обложкой, на которой будет напечатано мое имя, даже если там будет картинка и чей-нибудь благосклонный отзыв, писателем мне все равно не бывать. Не хватает величия замысла

Накануне экзамена

У меня есть подруга, которая закончила медицинский институт. Она, разумеется, врач. И иногда рассказывает мне разные случаи из своей медицинской жизни. У нас разделение - она переживает эти события, а я их записываю. Как доктор Ватсон рассказывал миру истории своего приятеля, только наоборот. Зовут мою подругу, ну, скажем, доктор Дунайски. Решено - доктор Лена Дунайски.
Лена родилась в подмосковном поселке. У родителей там был свой просторный деревянный дом. В соседних домах жили такие же, как и они, инженеры, математики и архитекторы. Мама и бабушка Лены были врачами, так что ей и в голову не приходило поступать на какой-нибудь другой факультет. Ездить на занятия каждый день из дому было невозможно, так что ей законно дали место в общежитии в Москве.

Ее соседку по общежитию звали Надей. Она приехала из уральского поселка. Ее мама работала портнихой. Девочки быстро и крепко подружились. Лена была отличницей, а Наде учеба давалась не без труда, и Лена охотно ей помогала. К экзаменам они готовились вместе. Шла зимняя сессия.
Лена сидела с ногами на кровати, обложившись атласами, и читала учебник. Надя вошла и  молча стала разматывать пуховый платок. По ее лицу катились слезы. Лена ужасно встревожилась. Подружка была веселой легкомысленной девочкой, и она еще ни разу не видела ее плачущей. Случилось действительно что-то очень плохое. Надя, плача, продолжала раздеваться. Сняла пальто и сапоги, стащила шерстяные рейтузы и свитер и повалилась, уже безудержно рыдая, на свою кровать. Кружка горячего чаю и бутерброд с колбасой ее немного успокоили. Доедая последние крошки, она сказала: "У меня будет ребенок!" Лена была потрясена.
- Как это может быть?- вскричала она! - Кто он? Да когда вы успели? И где???
- Это Костик, - уныло ответила Надя.- Я не хотела. Правда, не хотела. Мы в парке...
- Как? - взвилась Лена,- в парке? В такой мороз? Да как же
это могло случиться? Ты же одета, как капуста!
Технические подробности так заворожили Лену, что она и думать забыла о коварстве Костика.
- Мы с ним сидели на скамейке, шептались, а потом поцеловались.
- Ну! А дальше?
- Все,- ответила Надя.
- Подожди, что ты несешь? Мы же учим эмбриологию! А сперматозоид откуда?
- Дура ты, Ленка! - заревела Надя. Какая еще эмбриология?! Мне мама сказала, если буду целоваться с мальчиками, рожу ребенка. Тебе мама не объясняла, что ли??
- Мне - нет, - сухо ответила Лена,- И реви потише. У меня завтра экзамен

Лягушечка Гуля тихо жила в небольшом болотце, или, если быть совсем точной, то в большой луже. Она была не обычной зеленой лягушкой, а  щеголеватой иностранкой. В прошлом она летала с дикими гусями, считалась душой компании и даже носила маленькую золотую корону. Но молодость миновала и все это осталось в воспоминаниях, которыми Гуля почти ни с кем не делилась. Она стала молчалива и разборчива. Ценила теперь хорошее питание. Поймав комара прикидывала, годится ли он для вдумчивой дамы не первой молодости. Бывало, что и не ела, если был слишком жирен или неаппетитно тощ. Круг общения - да и не круг, а скорее ква-драт ограничивался несколькими ци-ква-дами и парой кузнечиков. Те неумолчно стрекотали, так что Гуля почти все пропус-ква-ла мимо ушей.
Однажды к Гулиной луже приблизился огромный бык.
Это был знаменитый Му-у-ар. Ему не понравились реформы царя Ивана. Опротивели коровы, которые от них восторженно мычали. А других быков он вообще не переносил. Так что он ушел из коровника и слонялся по долине в му-у-жественных раздумьях о времени (а иногда и о вымени), и о себе.
Гуля понаблюдала за ним денек, а потом вспрыгнула на кочку перед его глазами и сказала: "Я муу-чительно с-муу-щаюсь, но если ко-муу-нибудь это муу-жно, я могу указать сочную муу-раву" . Муар слегка удивился, но поглядел на лягушку благосклонно. Ее иностранный язык был безупречен. Он шаркнул правым копытом и представился. Гуля ответила со всей церемонностью.
-Я готов, муу-драя Гуля! Моя новая муу-за! Веди! А про себя подумал - муу-тантка, наверное.
Всю дорогу до заливного луга Гуля вела вежливую беседу.
- Любите ли вы муу-зыку?
- Му, конечно -, отвечал Муар,- благородный муу-ж не может без муу-зыки. А вы посещаете муу-зеи?
Они расстались на время - бык остался на лугу поужинать, а Гуля заспешила домой. Хозяйство и соседи требовали внимания. Но назавтра Гуля снова была на лугу. Они встречались часто. Муу-зицировали вместе, беседовали о фор-муу-лах и перла-муу-тре. Обсуждали са-муу-мы и э-муу-льсии, фер-муу-ары и а-муу-леты.
Их дружба привлекла внимание прессы. Журналист, поинтересовавшийся характером их отношений, рассердил Муара. Бык назвал его муу-жланом и даже муу-даком. Он думает, у нас а-муу-ры, пояснил Муар Гуле.Пришел муу-тить воду.
Воз-муу-тительно!  А-ну, лети отсюда муу-хой. И он выразительно нагнул рогатую голову. Гуля в испуге даже всплеснула лап-ква-ми. Ах, квак сладко было под защитой почтенного с-ква-йра!

Пока луга зеленеют травой и лужица привлекает комаров, у Гули и Муара будет не жизнь, а с-ква-зка. Они успеют поболтать и о Гулином заветном - об а-ква-релях и Э-ква-доре, бу-ква-рях и анти-ква-рах.
А когда наступит зима... Ах, оставьте, ради Бога!  А мы с вами что будем делать, когда наступит зима?

Открыли Америку

Лет пятнадцать назад мы с мужем впервые оказались в Чикаго холодным, ветреным февралем. Он приехал на конференцию, а я составляла его свиту. Поселили нас в Скокки - скучном районе, не отличимом от такого же района в любом другом городе мира. Кто смотрел "Иронию судьбы", поймет. В первый вечер, надеясь найти продуктовый магазин и купить чего-нибудь на ужин, мы слонялись по продуваемым, стылым, однообразным кварталам. Привыкли попить вдвоем чаю с чем-нибудь вкусненьким - какой-нибудь эдакий сыр - вы меня понимаете. Салатик. Рыбка... ну и ма-аленькое пирожное, уже с самим чаем. И в Европе как-то всегда в этом преуспевали. Мы пытались расспрашивать прохожих, и каждый раз по их наводке выходили к каким-то тусклым заведениям общепита. В конце концов наша настойчивость дала плоды, и мы обнаружили огромный супермаркет. Магазин, как магазин - ничего особенного. Вдоль стен стеллажи - все, что можно съесть, расфасованное по маленьким баночкам, коробочкам и пакетикам. А в середине зала - большие поддоны с чем-то чудовищным. Вероятно, это можно назвать овощами. Таблички извещали, что метровой длины толстенные полосатые палки называются огурцами и стоят по двенадцать долларов за штуку. Помидоров мы тоже не признали в лицо.  Яблоки, на какие Адам не польстился бы.Еще какие-то подозрительные колючие шишки - не питайя и не личи, а черт знает что! Клубника... Ну, допустим, это можно было назвать ягодами... Короче говоря, мы купили свой ужин и съели его без удовольствия. Вкус продуктов  вызывал в памяти забытое слово папье-маше.
Назавтра Лева отправился на конференцию, а я в  Чикаго. Центр был изумительным! Огромный, роскошный, столичный, совсем особенный. Две проблемы мешали мне наслаждаться жизнью: тот язык, на котором они говорили, я не понимала. (А то, что я считала английским вызвало насмешки у водителя автобуса, которого я спросила, где лучше выйти). И я ужасно боялась потеряться в огромном городе и больше никогда не найти Леву и нашу блеклую гостиницу с остатком огурца в холодильнике. Все же я пошла в музей - замечательный Чикагский музей искусств и побродила по городу. В холле огромнейшего неописуемо прекрасного небоскреба начинался аукцион. Я осмотрела лоты и их начальную цену. Ни один из этих предметов не был мне нужен. И я не могла представить человека, который бы им соблазнился. Потрясенная увиденным, вышла на площадь и поняла, что остановки правильного автобуса мне не найти никогда в жизни. Волнуясь, я остановила такси. Тут меня ждал приятнейший сюрприз. Водитель говорил по-английски. На том языке, где th произносится, как "з". Мы сразу почувствовали себя родными. И правда - он был палестинцем из Газы. Мы сладко поговорили: он о том, что его жена и дети заперты нашими войсками в Газе и ему невозможно с ними встретиться; я о том, что моя восемнадцатилетняя дочь вынуждена служить в армии, вместо того, чтобы учиться, бегать в кино и секретничать с подружками. Беседа получилась очень душевная. Расплачиваясь, я выслушала его пожелания мира, и сама пожелала ему того же. Расстались добрыми знакомыми, почти приятелями.
Мы еще покатались по Америке, съездили к друзьям, с которыми не виделись много лет. Побывали в Сан-Франциско, в Нью Йорке...
Лучшие города Америки прекрасны, как Флоренция или Париж. Только три вещи категорически отличают их от европейских - гнусный кофе, невнятный хлеб и фрукты пластмассового вкуса. Да ведь не хлебом единым жив человек. Мы уезжали  в восторге от того, что увидели.
В аэропорту, откуда мы вылетали домой, всем пассажирам раздавали какую-то информативную бумажку о правилах безопасности. Каждому - на своем языке. Множество бумажных стопок лежало на стойке. Французам давали по-французски, немцам - по-немецки. У нас полненькая черная девушка за стойкой спросила, откуда мы приехали. Мы сказали: "Из Израиля!". Она обратилась к другой, такой же толстушке, но с множеством косичек. Та презрительно ответила: "Ты что, не знаешь? Израиль - это где Иерусалим! На каком языке говорят в Иерусалиме?" Первая понимающе кивнула и выдала нам две бумажки, напечатанные изысканной арабской вязью

О природе приязни

Автор настойчиво предупреждает, что любое возможное сходство
с реальными людьми или событиями является случайным.


Сижу, размышляю о природе приязни к другим людям. Можно, конечно, про психотипы завести, тем более, что сама Муза психотипирования симпатична мне чрезвычайно. Но нет! Дело не в этом. Ну, не только в этом!
Вот представьте себе, что вам суждено застрять в лифте с кем-нибудь из знакомых. Часика на два. Я намерено снижаю пафос - можно было бы сказать:"пойти в разведку" -  да ведь я и сама для хождения в разведку не идеальный напарник. Так что вернемся к лифту.

  • Молчаливый флегматичный человек с тихим голосом. Мало, что сам говорит чуть не шепотом, еще и собеседника приглушает движением кисти - дает понять, что слишком звучно разговариваю. Да!! Готова хоть сейчас. Когда придет механик и откроет двери, пожалею, что слишком рано.

  • Большой, неумолчный, источающий нить рассказа и вьющий из нее пересекающиеся узоры. Слова вставить не дает. Мелькают чьи-то имена. Вроде, уже упоминались, но забыла. Должна бы томиться, тем более, что половину из того, что рассказывает, вообще не могу уразуметь. А вот - нет! Готова слушать и по второму разу. И сколько угодно! Где он - этот лифт?

  • Милая женщина. Много лет знакомы. Никогда не ссорились и не поссоримся. Мы сверстницы, совершенно одинаково воспитаны. А заскучаю. Заскуча-а-аю через пять минут.

  • Красавец с бархатным голосом. Блестящий рассказчик и учтивый слушатель.   Большой начальник и с замашками большого начальника. Вообще-то не мой тип. Смолоду недолюбливала уверенных в себе успешных и красивых. А тут - совершенно наоборот. Билет готова купить в тот лифт.

  • Маленькая женщина с большой эрудицией. Строгая! Профессионально разбирается в таких вещах, о которых я и понятия не имею. Слушаю или читаю ее изыскания и только глазами хлопаю. А заприте нас вместе, и мы будем два часа сплетничать и перехихикиваться, как школьницы. И еще не все успеем сказать друг другу.

  • Старый приятель. Любой наш разговор вечно сводится к незлобивому взаимному шпынянию. А под  этим настоящая искренняя доверительность. Знаем друг про друга много, чего другие про нас не знают. В лифте застрять? Да пожалуйста! Два часа будем вспоминать общих знакомых. Мы любим одних и тех же. Ну, и не любим тоже

  • Женщина Ренессанса - не может не вызывать восхищения. Красавица и умница. Талантливая, разносторонняя и приветливая. Вот, с кем не хотелось бы застрять. Еще ляпну что-нибудь не то... Побаиваюсь я ее, как третьеклассница завуча

  • Друг самой первой, самой ранней юности. Ну, с ним два часа проторчать в лифте не удалось бы. Уж он бы как-нибудь, не вынимая изо рта сигареты, открыл тот лифт и выпустил меня и себя на волю. Как же я любила его...

  • Блестяще образованный и воспитанный молодой человек. Уникальный специалист в нескольких, не смежных дисциплинах. Совершенно невероятной доброты и бескорыстия. Верьте мне - не каждому в жизни довелось пересекаться с личностью такого масштаба. Но если есть риск застрять, лучше уж подняться  по лестнице пешком

  • Две мои самые-самые... С ними застрять в лифте, как в одиночку. Себе ведь не надоешь

Нет, не нашла общего знаменателя. Никак не предскажешь, что нужно душе, чтобы она потянулась к другому. Каждый раз решает заново.
После того, как Лева первый раз пришел в наш дом, бабушка сказала: "Нет, Нелли он не понравится! Весь вечер сидел спиной к книжным шкафам и ни разу на них не посмотрел". Умная женщина была бабушка, а в тот раз ошиблась. Нужны были мне те книжки!

Перо к бумаге

В детстве чистописание давалось мне с большим трудом. У меня были прописи - далеко не все наши ученики стали счастливыми их владельцами. Не помню уж почему, прописи достать было нелегко.

 Я честно пыталась следовать их божественной безупречности - чередовать утолщения (нажим на ручку, высунутый кончик языка, сдувание прядки волос, падающей на глаза) с волосяными кончиками букв. Ничего похожего на оригинал не получалось никогда.
Я была хорошей ученицей и учительница прощала мне ужасные, заляпанные кляксами тетрадки, сознавая, какого старания  стоили эти задания. В следующие годы красота букв уже не имела значения, но оставалось необходимым внятно писать на доске. Когда это был урок русского, английского или грузинского, мои строчки просто сильно кренились книзу. И, кроме того, от частого стирания сухой тряпкой особо безобразных букв и замены их более аккуратными, все написанное становилось затуманенным и противным для чтения. Хуже обстояло дело с физикой и математикой. По неведомой мне причине, последовательные элементы расчетов, оказывались разбросанными по разным частям доски, а иногда и не мотивировано перебирались на другую доску. К правильному ответу я-то приходила, но проследить путь, который меня туда привел было исключительно сложно. Профессиональные учителя это, конечно, умели, и свою пятерку я получала. Но вернувшись на  место и глядя на доску, испачканную моим ответом, всегда испытывала стыд и отвращение. В студенческие годы мне пришлось пережить один семестр черчения. Настоящего черчения на ватмане рейсфедером, истекающим тушью. Самым страшным был правый нижний угол чертежа. Там в рамку, которую мне удавалось изобразить по стандарту, следовало вписать чертежным шрифтом название чертежа, фамилию, и еще какие-то  данные, которые отнимали у меня больше времени, чем все остальные домашние задания вместе взятые. С самыми печальными результатами.

 Я и сейчас, объясняя кому-нибудь предметы, нуждающиеся в графических пояснениях, изображаю хорошо известные мне вещи настолько невразумительно и неоднозначно, что посмотрев на исписанный листочек, разыскиваю соответствующую книгу, и показываю на напечатанной схеме или графике, что, собственно, я имела в виду. Нечего и говорить, что нарисовать что-нибудь неформальное я совершенно не в силах. То-есть, могу, конечно, но на моих рисунках кошка и слон выглядят совершенно одинаково: огурец с четырьмя ножками и парой ушей.

 Компьютерная эра внесла комфорт в мое сочинительство.
Буквы стали ровными,  строчки горизонтальными. Обожаю играть с разными шрифтами и жирностями. Балуюсь даже с расстояниями между строк и шириной полей. Без всякой цели. Просто для удовольствия властвовать  там, где была бестолковой рабыней.

 Я теперь могу скрыть основополагающую смятенность своей души, которая открывается каждому, кто держит в руках мою рукописную страничку. Иногда, в особых обстоятельствах, я еще пишу от руки и тогда, вглядываясь в написанное, пытаюсь понять, что значат лихорадочные разрывы между буквами в длинных русских словах, куда подевались точки над i и черточки у t по-английски, и кто вообще разберет, написанное мной на иврите.
Эту историю придумала не я. Я только воспользовалась именем дамы и, будучи в долгу перед ней, сочла необходимым пересказать печальные и радостные события, случившиеся в ее жизни.

Знатных японских дам не звали по именам. Их различали либо по придворной должности, либо, если они не жили в императорском дворце,  по названию их покоев. Дама из Северных покоев - главная жена и госпожа. Дама из павильона Павлоний... Дама из павильона Глициний.
У одного аристократа, имевшего видное звание тюнагона было несколько дочерей. О них нежно заботилась любящая мать - учила их музыке и поэзии, наряжала в изысканные одежды, окружала прекрасными предметами и старалась выдать замуж за лучших юношей знатного рода. У Тюнагона была и еще одна дочь - почти девочка.
Мать ее происходила из младшей ветви императорского рода. Тюнагон прежде иногда навещал ее, а когда она внезапно умерла, поселил их дочь в своей усадьбе. Мачеха отчего-то невзлюбили прекрасную, кроткую и почтительную падчерицу. Поместила ее не во дворце, а в лачужке у входа и насмешливо назвала именем  этих апартаментов - Отикубо*. Тысяче ужасных унижений ежедневно подвергалась бедная девушка. В ее домике не было даже помоста, и она спала почти на одном уровне со своей служанкой. Представьте - там не было вовсе церемониального занавеса! Даже зеркальную лаковую шкатулку для гребней, которая досталась ей от матушки, выманила мачеха обманом, а вместо нее дала сиротке свою старую, потертую в уголке. Однажды, когда они поехали любоваться опадающей листвой, и все, включая младших служанок и погонщиков быков, наслаждались прекрасным зрелищем, Отикубо не взяли с собой, и она заливалась слезами весь день, до самого вечера, пока не возвратились сестры и мачеха.
Она жила в полном забвении, однако слух о ее печальной красоте через слуг распространился за пределы усадьбы, и молодой придворный из прекрасной семьи, Митиери, проник тайком за ворота, чтобы увидеть несчастную красавицу. Ему было не трудно попасть в ее каморку, поскольку никто о ней не заботился и не беспокоился о том, в чьем обществе она проводит свои безрадостные ночи. Увидев незнакомого мужчину девушка смутилась, а когда он прилег к ней на циновку, заплакала и укрылась своей ночной одеждой. Отчаянье овладело ею при мысли, что незнакомец разглядит ее потрепанное оби и старенькие хакама, прохудившиеся до дыр. На следующую ночь Митиери снова проскользнул к сиротке. А третья ночь была особенной. Если мужчина три ночи подряд проводил с девушкой и наутро третьей ночи соглашался вместе с ней откушать красиво уложенные в лаковую коробочку бело-розовые печенья, он становился её мужем. Печенья приготовила преданная служанка и Отикубо сделалась тайной женой Митиери. Теперь он приходил и днём, скрываясь от домочадцев за ширмами и занавесками. Молодой аристократ с ужасом наблюдал, каким унижениям и оскорблениям подвергается его высокородная жена. Дело кончилось тем, что не надеясь на согласие мачехи, он выкрал её и поместил в своём дворце. Тем временем его собственная карьера стремительно воздымалась. То ли оценили его незаурядные способности, то ли Государю понравилось, как этот роскошно одетый красавец исполнил на празднике придворный танец. А может, причина была в том, что родная сестра Митиери стала Главной наложницей императора, но он теперь получал награды и новые назначения едва ли не каждый месяц. В непродолжительное время он сделался дайнагоном и начальником левой гвардии. Любовь его к Отикубо была неслыханной. Он окружал её красивейшими служанками и доставал редчайшие диковинки, чтобы    вызвать её удивление и смех. Развлекал её стихами и разукрашенными свитками, танцевал для неё и тешил драгоценнейшими безделушками и ароматами. Итак, она была совершенно счастлива. Единственное, что омрачало жизнь госпожи Отикубо, это мстительность мужа. Он поклялся жестоко отомстить мачехе и сёстрам и выполнял задуманное. Месть его была ужасна!
Однажды, когда множество людей ехали на праздничное представление в ближний монастырь, дайнагон приказал своим слугам опередить медленно шагающего быка, запряженного в повозку, где ехала мачеха Отикубо с дочерьми. Многие паломники смеялись. Унижение казалось нестерпимым... Другой раз челядь Митиери вытеснила людей тюнагона с занятой ими площадки перед самой сценой, на которой готовилось торжественное зрелище. От такой обиды, мачеха Отикубо тяжело заболела и едва оправилась через несколько месяцев. Наконец, Митиери вдоволь насладился своей свирепой местью. Он пригласил отца Отикубо, рассказал ему, что дочь его жива и занимает в обществе самое блестящее место, показал троих очаровательных внуков и покоил старика до самой его смерти, оказывая всяческие почести и добиваясь для него самых приятных повышений по службе. Что говорить, и мачеха горько раскаялась и была прощена. Сестёр удачно выдали замуж, а племянники стали наперсниками игр маленьких принцев, которые родились у сестры Митиери. Все слуги дома получили богатые подарки и даже девочка, гревшая воду для чая, была награждена свитком узорчатого шелка, намотанного на палочку, чтобы его легко было унести, заткнув за пояс

*лачужка, хибарка

Новогоднее печальное

Подвожу итоги года. Итоги жизни. Неплохо! Жаль, что надо будет делать то же самое еще много раз. Все хорошее, что могло со мной случиться, уже произошло. Впереди искусственные зубы, слуховые аппараты, свадьбы внуков, на которые меня будут наряжать и привозить в кресле на колесиках.  Настойчивые вопросы, которые я буду задавать окружающим, не запоминая ответов, ну и еще много чего, о чем каждый узнает в свой час.
Себе могу пожелать, чтобы все это началось еще не в будущем году.
А вам, мои дорогие, энергичные, блестящие друзья - от всей души - радости, для которой будут настоящие поводы! Путешествий и их искрящихся описаний! Новых теорем и их восхищенной оценки теми, чьим мнением вы дорожите!
Новых спектаклей и бурных аплодисментов. Повышений по службе! Новых младенцев в семье! Свадеб и просто веселых вечеринок! Новых знакомств и восхищений новыми людьми! Все, что у нас есть - это другие люди. Пока мы важны им, а они важны нам - жизнь продолжается!   
                                                

История медведя

Бабушка говаривала: "МедведЯ можно научить..." В смысле - столько тебя приучаю к тому, что должны делать девочки, - медведь бы уже научился, а ты ни в какую! Это она пока не знала, как я буду учиться водить машину.
История началась еще в Тбилиси. Перед отъездом я записалась в автошколу. Прошла курс, сдала честно мат часть и правила движения. А за тест заплатила, сколько следовало. И получила права. Абсолютно липовые. В Израиле я совершенно не хотела их легализовать - думала, они мне в принципе не понадобятся - какой из меня водила? Но Лева, который был не только предусмотрительней, но и, попросту, умней меня, уговаривал страстно. Даже встал на колени. И я, конечно, сделала все, что следует и получила израильскую лицензию. Потом мы разбогатели и купили новенькую Ладу. Здесь она стоила смешные деньги, да еще была скидка для новоприбывших. Короче говоря, даже нам, нищим, хватило. С небольшой банковской ссудой. Машина была ужасной.
То-есть, по сравнению с нашим Запорожцем, проданным в Тбилиси за тысячу рублей, она казалась Роллс Ройсом. Но объективно, с моей нынешней точки зрения - кошмар!
И Лева сразу же стал настаивать, чтобы я начала брать уроки и ездить самостоятельно. Уроки были дорогие и мучительные. Я чувствовала себя непривычно тупой. Ни черта не запоминала. Дергала с места, не плавно отжимала сцепление и абсолютно не понимала, что я вижу в боковых зеркалах. Какое именно место во вселенной видно в правом зеркале, и какое в левом. Инструктор со мной намучился. Взяв десять уроков, я стала ездить по нашему маленькому городку. Предшествующую поездке ночь я напрочь не спала. Как перед экзаменом по электродинамике сплошных сред. Ужас томил меня и сковывал движения. Но деньги на уроки были потрачены, и я садилась за руль. Когда доезжала до дома брата - конечная станция маршрута - отцепить от руля сведенные пальцы было нешуточной задачей. Я заходила к ним в гости, довольная тем, что до обратной поездки есть еще полчаса. Пила там чай, вела легкую беседу, постепенно мрачнея, краснея и покрываясь испариной к тому времени, когда становилось ясно, что альтернативы нет и надо отправляться домой. Все мое внимание было сосредоточено на переключении скоростей. Я вообще не обращала внимания на наружный мир. Главное - чтобы не заглох мотор. И так, стремясь двигаться плавно и без рывков, я выехала с боковой дороги на главную, прямо перед Мерседесом, двигавшимся с хорошей скоростью. И я, и водительница Мерседеса затормозили изо всех сил.
То, что на старых компьютерах называлось "Аварийный останов". Завизжали тормоза, обе машины заелозили и остановились в паре сантиметров друг от друга. Мерседесша выскочила из машины и стала кричать и размахивать руками. Я не отвечала. Это был не обморок, а что-то среднее. Я ее видела смутно, но не слышала. Руки тряслись с огромной амплитудой.  Она плюнула и уехала. Я тоже умудрилась завести мотор и пробраться домой. Нечего и говорить, что я забывала включать фары и была на шоссе, как летучий голландец - смертельно опасным призраком. Больше я за руль не садилась.
Шли годы, у нас уже образовалась вполне приличная Мазда с автоматической коробкой. Лева просил меня взять еще десяток уроков и начать снова, но травма  оказалась слишком болезненна и я была непреклонна, как скала.
Дальше наши дела стремительно покатились под горку. Лева заболел. Бывало, что мы приезжали в больницу - то на работу,  то на лечение, а обратно брали такси. Машина оставалась на стоянке в 25 километрах от дома. Взрослый человек не может позволять себе капризы. У меня была машина, лицензия и больной, которого следовало возить, и я стала ездить. Лева сидел рядом. Иногда предупреждал, что нужно перестраиваться в правильный ряд, а иногда просто закрывал глаза, чтобы не видеть, что я вытворяю.
Потом я уже ездила одна. Ездила в Эйлат и в Метулу. Под дождем и в туман, и по серпантину со свежим снежком. Теперь могу поменять ряд в сплошном многополосном недружелюбном потоке. Могу задним ходом выехать из узкого извилистого переулка и не взволноваться. И паркуюсь не хуже людей.
Как видите, зайца научили зажигать спички, а медведя плести макраме.

Даже не минус

Математический анализ на первом курсе нам преподавал профессор Цитланадзе. Полный вальяжный человек с безупречным русским языком, облагороженным приятным грузинским акцентом. Предмет свой он знал прекрасно, что и не удивительно. Что-то я не припоминаю на наших основных кафедрах профессоров или доцентов, которых студенты могли бы уличить в том, что они не знают  в пять раз больше, чем дают в своих лекциях на младших курсах. Цитланадзе отличался от других потрясающими дидактическими способностями. Фразы его были кратки, прозрачны и недвусмысленны. Ритм речи позволял записывать каждое слово. Рисунки и надписи на доске были фантастически совершенны. Окружности его были геометрическим местом расположения пылинок мела, совершенно равноудаленных от одной точки, которую он безошибочно выбивал, почти не глядя, последним прикосновением к доске. Первые две недели он вдалбливал в аудиторию базовые понятия, заставляя хором повторять определения, дирижируя плавными движениями руки, показывающей то на один, то на другой элемент формулы, каллиграфически выведенной на доске. До сих пор помню округлое перемещение пальца, указающего на стрелочку при словах "Когда приращение... стремится к нулю!!!"
Для того, чтобы усвоить курс первого семестра в его изложении, достаточно было иметь коэффициент интеллекта чуть больше сорока пяти.
Со временем он стал на лекциях иногда рассказывать нам и о посторонних предметах. Чудесный рассказ касался его доклада в Сорбонне, куда он был приглашен на какую-то конференцию. Уровень математики в Сорбонне ему очень понравился. И,в особенности, оттого, что его работа была понята и удостоилась некоторой похвалы. Тем не менее, у него были и критические замечания.  В Грузии такого не говорили в присутствии прекрасной половины аудитории, но мальчикам, в приватной беседе он пересказал некоторые свои приключения в знаменитом университете, завершив описание фразой, ставшей классической для последующих поколений студентов: "Профэссору матэматики поссать негде!"
Однажды лекцию вместо него читал всеми любимый, веселый и близкий к студентам доцент Курчишвили. Некоторое время он давал новый материал, а потом вдруг решил проверить, как он усваивается. И с этой целью вызвал к доске студента, чтобы тот разложил простенькую функцию в незамысловатый ряд.  Гурам упирался и отказывался. Аудитория хихикала и подначивала. Доцент уговаривал и склонял его выйти к доске. Напирал на то, что такой умный и подготовленный студент, конечно справится с таким легким заданием. Тем более, что вся аудитория и Курчишвили лично, будут ему всемерно помогать. Сломленный Гурам вышел к доске, взял мел, написал функцию, знак равенства, и, отчаянно рискуя, вывел единицу. Взрыв восторга поразил преподавателя. "Правильно!, - вскричал он.- Совершенно верно! Я же говорил, что ты все прекрасно знаешь!" Аудитория апплодировала.
Студент подумал и написал "минус".  "Опять правильно, - воскликнул Курчишвили.- Даже не минус, а плюс!"
Аудитория хохотала и корчилась. Из слов преподавателя явно следовало, что минус прекрасное продолжение, много лучше, чем тривиальный правильный плюс... Мы любили тогда и его, и высшую математику, и друг друга. Шел 1969 год.

Оптический обмен

Иногда в английском романе с удовольствием читаю, что пастор получил в наследство маленькое состояние. Дядя умер и оставил любимому племяннику.
Сколько это - маленькое состояние? Мне всегда кажется, что это сумма, на которую можно купить хорошие мультифокальные очки в элегантной фирменной оправе, с линзами, меняющими цвет, в зависимости от освещения. Иногда представляю себе пастора в этих очках - но нет! Пастор,
конечно, сохранил бы деньги, чтобы дать образование детям! Мои дети уже получили образование. А очки потерлись и я в них скверно вижу. Так что маленькое состояние, которое мне не позаботилась оставить любящая тетка, все же придется потратить в оптическом магазине.
И я, конечно, пошла. Со мной были исключительно любезны! Предновогодняя скидка достигла 50%. К обсуждению сошлись все продавцы, техник и оптометрист. Мы подружились и почувствовали себя, если не одной семьей, то, по крайней мере, группой одноклассников, верно подсказывавшх друг-другу все 12 лет. И дававших списывать домашнее задание. Такой, примерно, накал приязни.
Обдумав задачу всесторонне, мы решили, что на линзах экономить не будем, а вот оправу - мою прекрасную оправу от Картье, или, там, Диора - не помню точно - мы сохраним. Тогда сумма сократилась вдвое и из "маленького состояния" перешла в разряд "значительные издержки". Которые, если их размазать на полгода, можно и вовсе не принимать во внимание в повседневной жизни. Решение мне ужасно понравилось. Я, как бы, осталась при своих любимых очках и деньгах, только видеть буду намного лучше. Под конец мне извиняющимся тоном сказали, что мои очки надо послать к Карлу Цейсу в Оберкохен. Они там изваяют
новые линзы и вырежут их точно по требованиям моей оправы. И вернут мне не позже как через 3-4 недели.
Задор мой был так велик, что я тут же сняла  очки и отдала продавцу. "Но у тебя есть другие?"- уточнил он.
-Есть, - пробурчала я, - те, которые я пять лет назад заменила на эти. Потому что плохо в них видела. Ладно, три недели перебьюсь.
- А ты сможешь добраться до дому без очков?,- забеспокоился он.
- Доберусь!,- окончательно увядая пообещала я и пошла вон из магазина.
Я вышла в торговый центр и стала озираться. В чем, собственно, дело? Ну, не узнАю я кого-нибудь из знакомых - так я и в очках их не узнаю! Машина моя откликнется светом и звуком на зов брелока. Надо только добрести до стоянки. Все равно на улице темно и ничего не видно, что с закрытыми глазами, что в очках! Доехать до дому - 10 минут. Это я запросто, наощупь.
Осталось смекнуть, как работать три недели в старых очках. Ответ подоспел немедленно. Работать стоя! Если смотреть на компьютер стоя, то самым нижним сегментиком линз я сумею разглядеть (без подробностей) экран компьютера. Господь благословил меня низким ростом, так что до клавиатуры я дотянусь и стоя. Почему-то подумалось - как лошадь. Неконтролируемая ассоциация. Нехорошо.
Я брела к выходу из торгового центра гордо вскинув голову. Отчего-то казалось, что так я вижу лучше. Вдруг, в моей сумочке зазвонил телефон.
- Гверет,- сказал мне знакомый голос.- Ты еще не ушла? Можешь на минуточку вернуться в Оптику?
Во мне проснулась надежда - сама не знаю на что. "Могу!", - закричала я, - "Конечно могу!"
"Забери свои очки",-
сказал оптик. "Мы все искали и нашли оправу очень похожую на твою. Вот ее мы и пошлем и пусть они по ней вырежут. А когда пришлют, я тебе вставлю готовые линзы за пять минут!"
Теперь я знаю, что такое полное счастье и уверенность в себе. Это надеть старые потертые и уже не совсем подходящие очки и выйти в них в мир, в котором различимы подробности, знакомые, все-таки, значительно отличаются от незнакомых, а за компьютером можно сидеть и разглядывать на экране, что вздумается, с какой угодно дотошностью!

О привязанности

У меня был хороший знакомый. Пациент, в сущности. Как-то так получилось, что мы с ним много разговаривали и тепло друг к другу относились. Когда он закончил лечение, то подарил мне на удачу хамсу - брелок на ключи. Очень необычную и красивую. Каждый знает, что хамса это вернейший амулет. Что от сглаза, что от огорчений. И здоровью помогает, и вообще... Прошло несколько лет, и у моей хамсы отломался пальчик. Я ужасно огорчилась. Приятеля уже давно нет, и подарок от него тоже не со мной. Один мой сотрудник, увидев, как искренне я расстроена, моментально сбегал в киоск сувениров и принес мне оттуда замечательную хамсу, хоть и ординарную, но очень красивую и удобную для ключей Примерно такую, как на картинке. И стала я жить дальше. Множество ключей, которыми отпираются разные комнаты, в том числе и довольно опасные, получили новую защиту. Теперь счастье и удача не обещали быть всеобъемлющими, но уж ключи-то оставались в безопасности. Прошло семь лет. За это время я, не изменяя своей рассеянности, множество раз оставляла тяжелую связку на разных столах. Или подвешенными к какому-нибудь из ключей, забытому в одной из незапертых дверей. Или сунутыми в неподходящий ящик стола. Или валяющимися на полу в машине. Или оставленными в кармане зимней куртки в день перехода на летнюю одежду. Или лежащими на панели управления ускорителя. Или между контейнерами с радиоактивными материалами. Но Хамса знала свое дело! Она возвращала мне ключи, даже не заставляя поволноваться. Они находились за полчаса. Даже если оставались дома, стоило мне позвонить, как родные сообщали, что ключи  поджидают меня в безопасном кармане.
И так, прошло семь лет. Что ни говори, в этой истории есть что-то мистическое! Через семь лет ключи пропали. Хамса потеряла силу... Я искала их по всей больнице. Расспрашивала уборщиков и сторожей, переворошила свою машину и гардероб - нет! Нигде нет. Мне было ужасно жалко свою старенькую выдохшуюся хамсу. Я ясно чувствовала, что связка слишком тяжела для старушки. Она старается, но сил уже не хватает.
Что ни говори, жизнь без ключей тяжела и унизительна - вечное попрошайничество и вечные насмешки людей организованных и аккуратных. Но ключи - дело наживное. Их можно заказать, скопировать, одолжить. А хамса - вы не поверите - вернулась ко мне одна. Она лежала на полочке в полном одиночестве. Одно звено цепочки насильно разомкнуто. Я не смогла узнать, кто положил ее туда.  Она не бросила меня. Она вернулась. Мы теперь вместе. И черт с ними, с ключами!

Агент Европы

Несколько лет назад МАГАТЭ решило, что оно не может оставаться равнодушным к низкому уровню лучевой терапии на окраинах развалившегося Советского Союза. Они начали с того, что купили для онкологического отделения центральной Алма-Атинской больницы новенький симулятор, самого лучшего, по тем временам, качества. Симулятор представляет собой сложный прибор, включающий рентгеновский аппарат и даже компьютерный томограф. И помимо того еще несколько элементов, позволяющих индивидуально, точно и надежно планировать облучение онкологических больных. Оборудование было оплачено Европейским Агентством по Атомной Энергии, доставлено в целости и смонтировано в соответствующем помещении. Следующим этапом должно было стать обучение сотрудников. Однако тут дело застопорилось. Инструкторы не знали казахского, а Алма-Атинские техники не понимали английского. Бывалое Агентство быстро нашло выход. Точно такой же симулятор стоял в нашей Иерусалимской Университетской больнице Хадасса. И работали на нем люди, говорящие по-русски. А точнее, мы с Любой. С другой стороны, тогда и в Казахстане по-русски понимали все. И Любу послали туда, объяснять тамошним коллегам, что к чему, от имени МАГАТЭ. Заодно  и составить отчет о том, эффективно ли, с Любиной точки зрения, Казахское Министерство здравоохранения использует полученное оборудование. Любу встретил в аэропорту Алма-Ата больничный уазик и отвез в гостиницу, за которую Объединенная Европа платила 70 евро в сутки. Гостиница поразила воображение. Было воскресное утро. На завтрак предлагали йогурт и холодную конину. Конину следовало есть гнутыми алюминиевыми вилками. Позавтракав, Люба решила пройтись по городу. Она бродила по улицам, разглядывала синие горы, зашла на рынок, полюбовалась фруктами, прошлась по центральной улице, оценила новую мечеть с золотым куполом. Печальный человек подошел к ней и, стесняясь, сказал: "Извините, не обижайтесь на меня, вы еврейка?" Люба кивнула. "Тогда почему, почему, - с жаром спросил он, - вы еще не уехали?"
- Да так, обстоятельства, - неопределенно ответила Люба.
Утром понедельника тот же уазик отвез ее в больницу. Люба включила симулятор - он исправно работал. Вокруг собралось множество любопытных - врачи, медсестры, физики и пожилая женщина, на которую возложили обязанность в свободное время делать симуляции. Все охотно и живо выслушали короткий рассказ о том, как планируют облучение, пользуясь дивным новым аппаратом. И как потом полученные фотопленки используют для отливки блоков, защищающих органы, которые не следует облучать. Тут кто-то из слушателей упомянул, что фотопленки, кассет для нее и проявительной машины в больнице нет. То-есть стоит новая мощная типография, но бумаги и краски не предусмотрено. Подумав, Люба предложила делать только пол симуляции - определять оптимальные углы наклона и размечать границы на коже пациента. Один из молодых охотно улегся на стол, изображая пациента, но тут прибежал, задыхаясь, секретарь  и сказал, что сам Директор больницы Рашид-ата желает поговорить с приехавшей из Европы. Любу повлекли почти бегом в другой корпус и ввели с трепетом в роскошный кабинет. Такой кабинет мог бы быть у Президента Израиля, если бы он сошел с ума от мании величия. За  столом сидел бай в прекрасном сером костюме и при дорогом шелковом галстуке. Он не встал, но милостиво протянул
приезжей два пальца. Беседовать с техником, даже приехавшим специально для этого из другой страны, было унизительно для его достоинства. Он сказал звучным баритоном несколько подобающих фраз, выслушал ответ и мановением руки отпустил посетительницу.
Люба вернулась в подвал, в котором размещалась радиотерапия. Спускалась туда пешком, потому что лифты не были предусмотрены при строительстве. И действительно: если уж больной так плох, что не может сам спуститься по лестнице на три этажа, стоит ли его лечить? Как говорят в наших краях: "хаваль аль ахашмаль."* Хотя некоторые преданные родственники, несли по лестницам своих мам и пап на плечах, а иных, совсем слабых, на носилках. Каждому добравшемуся безотказно облучали больной орган.
Люба попыталась показать, как у нас лечат опухоли в груди. Но после слов :"Длину этого отрезка нужно умножить на синус того угла", в комнате остались только два физика. У остальных оказались неотложные дела. Назавтра Люба собрала всех и произнесла страстную речь.
-"Я уеду послезавтра, - говорила она, сдерживая негодование,- а  у кого-нибудь из вас мама заболеет раком груди. И вы вспомните, что могли бы ее вылечить, но поленились умножить длину отрезка на синус угла. И мама умрет, а вы останетесь и будете помнить об этом всю жизнь!"

Потом Люба вернулась домой и написала отчет в МАГАТЭ, в котором с большой сдержанностью отозвалась об оптимальности использования казахской стороной сложного, дорогого современного даренного оборудования.
А самую простенькую методику облучения груди они все-таки освоили.

*жалко электричества

Доллар на счастье

У моей бабушки был брат - Нюся. Совсем юным мальчиком, во время гражданской войны, он выбрался из России и добрался до самой Канады. О том, как он там мыкался, пытаясь заработать на пропитание, не нарушая субботы, можно было бы написать роман. Но не беспокойтесь, я не буду. Скажу только, что он стал коробейником и разносил по деревням необходимые крестьянкам недорогие пустяки. А в субботу не работал. Его исключительная честность и щепетильность произвели хорошее впечатление на покупателей, так что один из них (христианин, как всегда подчеркивал дядя Нюся), предложил ему ссуду, чтобы он купил себе лошадь и тележку. Ссуда была беспроцентная и предложена из чистой симпатии к молодому, открытому и дружелюбному разносчику, который твердо намеревался выписать в Канаду из Украины родителей и свою нареченную невесту. Лошадка сильно помогла в бизнесе, так что через десять лет дядя Нюся имел небольшую фабрику, по шитью мужских рубашек и несколько  магазинчиков. Когда началась вторая мировая война, он, в числе множества других производителей одежды, получил государственный подряд на армейскую форму для американской армии и к концу войны был вполне устроенным бизнесменом, имеющим свой интерес и в строительном деле, и в энергетике. Ни разу в жизни он не нарушил субботы.
Как-то получилось, что он иногда, если появлялись важные религиозные или деловые вопросы, посещал Любавичского рэбе. И тот ему симпатизировал. Однажды, когда дядя Нюся пришел к рэбе Шнеерзону спросить, стоит ли ему покупать большой полуразрушенный дом в Нью-Йорке, раввин подумал и сказал: "Покупай! Это будет удачная сделка. Вот тебе доллар - считай, что я вложил в нее свои деньги!". Этот доллар дядя Нюся всю жизнь носил в нагрудном кармане пиджака. В семидесятом году, когда родственники за границей перестали  быть смертельно опасны для нашей жизни, дядя Нюся приехал в Москву, повидаться с племянницами, которые родились уже после его отъезда. На границе он подписал декларацию, в которой было сказано, что он не везет с собой валюты, а только дорожные чеки. После этого его обыскали и обнаружили в нагрудном кармане пиджака доллар валюты.
Ночь его продержали в КПЗ, а потом из-за незначительности валютного нарушения все же
выпустили, хотя доллар, конечно, отобрали в пользу Советского Государства.
Моя мама ездила на встречу с дядей в Москву. Он пошел с ней в магазин "Березка" и купил там для меня беличью шубу. Я категорически отказалась носить подарок иностранного капиталиста и он провисел в шкафу до самого нашего отъезда в Израиль. Так что легкий шелковистый мех стал вылезать клочьями, стоило только дотронуться до этой невезучей шубы. Когда мы приехали в Израиль, дядя Нюся уже завершил свои труды в Канаде и жил в Иерусалиме. Это был один из самых очаровательных людей, с кем мне доводилось встречаться. Он прекрасно говорил по-русски, понимал с полуслова не только маму и меня, но даже и наших детей. Рассказы его о жизни были смешными и трогательными. А рассказ о долларе Любавичского рэбэ заставлял то смеяться, то промакивать глаза. Увидев, что я опечалилась, он положил свою легонькую руку мне на плечо и сказал: "И что ты думаешь? Я потом снова пошел к рэбе, и он дал мне другой доллар! На, потрогай!" И я подержала в руках бумажный зеленый доллар, подаренный  Любавичским раввином дяде Нюсе на счастье.

Гроздья гнева

Вчера меня позвали в онкологическое отделение давать радиоактивный йод. Он нужен для лечения после удаления щитовидки. И действительно радиоактивный. Так что счетчик Гейгера, лежащий рядом со свинцовой коробочкой, в которой прячется капсула, действительно трещит. Значит, во имя элементарной справедливости, мы стараемся делать это по очереди. Доза, которую может получить физик, конечно, крошечная. А все-таки суммируется. Поэтому я не могла попросить, чтобы молодые услужливые сотрудники и в этот раз избавили меня от нудной тягомотины. Я бросила три начатых дела, схватила тележку с контейнером,  счетчиком и  необходимыми бумагами и помчалась из своего глубокого подвала на нужный этаж. Влетев в комнату, где меня должен был  ждать больной, я обнаружила там уборщика, который упоенно гонял по полу обильно пенную теплую воду. Я аж зашипела от ярости. Выскочила в коридор и дала волю справедливому гневу.
"Зачем меня звали? - вопила я. -У меня нет времени заниматься глупостями. Не буду я ждать, и даже не заикайтесь об этом! Звоните, когда все будет готово, и больной в пижаме будет лежать в убранной комнате на расстеленной постели. А если в это время меня уже не будет - что ж, пусть дежурный врач дает йод сам!"
И я удалилась к своим делам. Великое благотворное действие праведного гнева - я вернулась к себе, оживленная и энергичная, и с удовольствием занялась неотложными расчетами, проверками и замерами.
Через полчаса мне позвонили, что все готово. Я была надменна и авторитарна. Молоденькая сестра из отделения явно трепетала. Она робко подтвердила, что больной переоделся, что ему дали сменную одежду и полотенца, что в комнате есть одноразовые стаканы, и все готово к моему приходу.
Я поднялась второй раз. Действительность
превозошла самые пессимистические ожидания. Посреди комнаты стояла величавая арабка, одетая во множество длинных национальных одежд. Она явно не знала, зачем ее впустили в эту комнату. Сестры оправдывались тем, что она не понимает на иврите.
Я сменила гнев на сарказм - хорошо правому!
-И что??? Я с ней буду объясняться по-арабски?
-Ну что ты! Вот как-раз пришел доктор Салах. Он ей все-все объяснит. Ты только скажи ему что - он ей все переведет
Доктор Салах был бледен и упирался. Он неуверенно показывал на счетчик и бормотал, что он бы, конечно, пошел, но ведь там радиация... А он еще не женат... И хочет иметь детей... И, может быть, это будет не полезно для его детей, если он сейчас пойдет в ту комнату, где...
Смех стал разъедать мой благородный гнев. Юноша думал, что по справедливости, с радиоактивными веществами должны работать пожилые вдовы, вроде меня, а не юные, подающие своему роду надежду женихи, вроде него. А когда смех щекочет изнутри, тут уж грозной не притворишься. Ну и мы договорились с теткой, и скормили ей порцию лекарства. Напоследок я беззлобно выложила ответственной, что и после всего в комнате недоставало четырех нужных предметов. Ну да после драки - чего уж там махать кулаками...

Сестры

Левин отец Исаак в начале тридцатых годов отслужил с удовольствием действительную службу в Красной армии и был демобилизован. Он всю жизнь тепло рассказывал, что в армии его каждый день кормили досыта, и к этому моменту его жизни армейские годы оказались самыми лучшими. Поэтому, когда комсомольская ячейка решила после демобилизации всей ротой ехать строить Комсомольск-на-Амуре, он был только рад. Путь их пролегал через Тбилиси, и Исаак дал телеграмму старшей сестре, которая там жила, чтобы вышла к поезду повидаться. Он выпрыгнул из теплушки на солнечный радостный перрон тбилисского вокзала прямо в объятия сестры. Она поцеловала его, оглядела с ног до головы и сказала: "Ни в какой Комсомольск да еще и на Амуре ты не поедешь. Что за глупости? Как тебе такое в голову пришло?? Забирай свой узелок - останешься здесь. Выдумает же - Комсомольск!" И он остался. Ему быстро сосватали хорошую еврейскую девушку из Житомира. Она приехала, они приглянулись друг другу, и дело было сделано. Исаак и Мера сняли маленькую мрачную комнатку во дворе-колодце на Ленинградской улице и счастливо прожили там с двумя родившимися сыновьями тридцать лет. Кстати говоря, на той же улице, точно напротив, жила мадам Киршенбладт со своим сыном Женей, который известен читателю, под фамилией Примаков, как глава русской разведки, председатель российского Правительства и твердый недоброжелатель Израиля. Но это так, к слову...
У Левы были две тетки - сестры матери. Родились они в Житомире. Когда старшая из них перебралась в Тбилиси, она подыскала сестрам подходящие партии и выписала их к себе. Жизнь в Грузии была куда мягче, приятнее и сытней, чем в суровой и голодной, по тем временам, Украине. Все свадьбы свершились, как было задумано. Рая вышла замуж за ремесленника, а Аня - за виолончелиста. Сестры были необыкновенно дружны. Держали прочный союз, и муж какой-нибудь из них, невзначай обидевший жену, попадал под такой обстрел всех трех темпераментных, острых на язык и бесцеремонных женщин, что моментально возвращался к добродетели и старался больше не сбиваться с праведного пути. Все три мужа вернулись с Великой войны, если не целыми, то живыми.  Дядю Наума взяли обратно в оперу, где он был то второй, то третьей виолончелью. Работал он, в основном, по вечерам, поэтому днем иногда водил куда-нибудь дочь и племянника. Лева любил рассказывать, как встретившись на улице со знакомым музыкантом, они подолгу разговаривали. И никогда об искусстве, а только о расценках, характерах дирижеров и местах возможных приработков.
Оркестранты  с удовольствием вспоминали те благословенные времена, когда еще не были запрещены похороны  с оркестром. Заработки тогда были замечательными. И поскольку трудно себе представить похоронный оркестр, включающий виолончель, в блаженные дозапретные времена дядя Наум шагал в такт печальному "бумц" с альтом, на котором играл похуже, чем на виолончели, но достаточно хорошо для уличной процессии. Он так и не простил Хрущева, упразднившего торжественные похороны частных лиц.
Однажды, когда Лева был уже студентом, дядя Наум постучал в их дверь. Ему открыла Левина мама. Дядя Наум, сутулый и скорбный, положил руки ей на плечи и тихо сказал: "Умерла!". Моя свекровь схватилась за сердце и потеряла сознание. Очнулась она на диване - ей наперегонки прыскали водой в лицо все домочадцы. Растерянный дядя Наум, прижимая обе руки к груди, отчаянно бормотал: "Кто же знал, что Мера так расстроится??? Она же была старенькая. Хорошо за восемьдесят!"
-Кто? - прошелестела Мера Исааковна
-Ну я же говорю, моя тетя умерла в Арынине. Два месяца всего проболела, и умерла.
-А Аня жива?- крепнущим голосом спросила Левина мама
Дядя Наум осмелился только кивнуть. Он молча проглотил все цветистые идишские и русские проклятия, которыми наградила его свояченица, и остался поужинать, потому что наступило время ужина, и в такой час никто не уходил из дома не накормленный.
А потом все они действительно умерли, один за другим. От них остались только смешные Левины рассказы и фотографии в толстых пыльных альбомах

Из семейного альбома

Прошлым летом я была в Тбилиси и зашла на наше старое еврейское кладбище.  Не только погрустить, но и оплатить уход за могилами родных. Кладбище удивило меня чистотой и порядком. Нигде ни бумажки. Дорожки вымощены или прополоты. Тишина и печаль. Хозяйка Ламара прекрасно знала, кто где похоронен и мы составили список починок, которые она сделает в ближайшие недели - деду и бабушке - новую дверцу с замочком. Другому деду - починить расколовшуюся плиту. Иде Абрамовне покрасить решетку. Ее брату Бергу - позолотить буквы, которые так стерлись, что трудно стало  прочитать. У свекра и свекрови соседская сирень совсем заполонила могилу, так, что надо было вырубить несколько стволов, но сохранить самое присутствие сирени. Все это стоило очень недорого. 50 долларов в год за могилу, и опытная директриса сама будет делать необходимые мелкие работы. Когда мы все обговорили, и я расплатилась на год вперед, Ламара немного помявшись, сказала: "Есть еще одна могила - туда никто не приходит. Мне кажется, что она тоже принадлежит вашей семье". И мы пошли посмотреть.
С первого взгляда было ясно, что к этому надгробью никто не подходил лет тридцать. Буквы я не разобрала, но протерев фотографию, узнала благородную внешность, а потом прочла и надпись: Яков Иосифович Лохвицкий. Конечно, я его отлично знала. Безусловно, он принадлежал нашей семье. Мой дядя влюбился в его шестнадцатилетнюю дочь, и она сбежала с ним от родителей в дом к моему деду и бабке. Девочка была чудо как хороша. Высокий лоб, безупречный овал лица, невинные карие глаза, тугие черные косы. Отличница, конечно. Еще бы! Отец драл ее ремнем за каждую четверку. А уж за соблазнение единственной и, как ни крути, горячо любимой дочери, мог и убить. Он ворвался тогда в дом, где жили бабушка с дедом, мои родители и дядя с невестой-десятиклассницей и чуть угомонившись после жуткого скандала, согласился выдать ее замуж. Семья у нас была вполне приличная. Дядя был красавцем-офицером, только вернувшимся с войны с руками-ногами и орденом. В планах у него, как и у его невесты, был медицинский институт. Свадьба сладилась и Лохвицкие стали нашей семьей. Это была красивая пара. Он - вальяжный, большой и грузноватый, с породистым лицом в отглаженном чесучовом костюме. Она - ухоженная, прекрасно одетая, в мехах, с безупречной прической и  алой помадой, по моде того времени. От нее пахло немыслимыми духами. Достаток их превосходил во много раз то, что мы только могли себе вообразить. Старый Лохвицкий был подпольным миллионером.
Он числился бухгалтером в цеху, которым фактически владел и в котором наладил технологию выпуска каких-то механических приборов - может быть вентиляторов. Руки у него были золотые. Станки он достал и оплатил сам. По характеру это был Аль Капоне. Когда ему не удалось полностью откупиться от ОБХСС, он подставил свою родную сестру, которая работала в его цеху, и она вместо него отсидела в тюрьме полный срок. Он и физически был бесстрашен и удачлив. Рассказывали, что во время войны он доставил на закрытой тележке в свой двор живого кабанчика и заколол его одним ударом, так что тот не успел и хрюкнуть. Дело это было тогда совершенно незаконным и по доносу соседей ему бы за такое не сносить головы. Зато его еврейская семья была снабжена полноценным питанием на несколько недель. Старея он становился все жаднее, скупее и несноснее. Иногда дарил дочери бриллиантовые серьги, а иногда заводил отдельную сахарницу и никому не позволял взять из нее кусочек рафинаду. Жутким характером и бесконечными попреками он довел свою жену до приступа реактивного психоза, и моя бабушка, гостившая тогда у младшего сына, видела, как старый Яков выбежал из дома в одних кальсонах, а за ним по двору гналась с топором полураздетая  шестидесятилетняя Мария Самсоновна. Несмотря на отдельные неудачи, он был гением манипуляций. Однажды я пришла к ним навестить Марию Самсоновну, умиравшую от рака желудка. Она не ела уже несколько недель и была очень слаба. Однако я не нашла ее в спальне. Старушка была на кухне - жарила мужу свежую печенку. Мне объяснила, что выполняет его последнюю просьбу, так как вряд ли он успеет попросить ее  о чем-нибудь еще.
Я стояла у могилы, смотрела на забытую фотографию. Вспоминала сверкание бриллиантов, шелковистость мехов и алую помаду, сверлильные станки и голубую "Волгу", подаренную им моему дяде в добрую минуту. Трехэтажную дачу, построенную им для семьи дочери, где я несколько раз проводила летние каникулы со своими двоюродными братьями и его мерзкие руки, которыми он залез мне, восьмилетней, под ночную рубашку.
Ламара спросила нерешительно:
- Может я ошиблась? Перепутала? Он не ваш родственник?
- Наш! - ответила я. Отдала ей еще одну пятидесятидолларовую бумажку и пошла прочь мимо знакомых могил к кованным чугунным воротам кладбища.

Profile

ottikubo
Нелли

Latest Month

March 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 
Powered by LiveJournal.com
Designed by Akiko Kurono