Нелли (ottikubo) wrote,
Нелли
ottikubo

Игра

Недавно я познакомилась с одним котенком. Маленький такой. Очень не уверен в себе. Предпочитает на новом месте пока не вылезать из-под дивана. Единственное, что может заинтересовать его посреди комнаты - это удочка с прыгающей мышкой - игрушка, предназначенная для маленьких испуганных котят. И стоит ему заметить в щелочку, что мышка начинает подпрыгивать, как он выбирается из укрытия, подкрадывается к ней - и вот он уже не одинокий детеныш в незнакомом месте - он кот, стремительный и беспощадный. Он ягуар! Он тигр!! Котенок отдается игре всей своей  младенческой встревоженной душой. И только напрыгавшись и поймав мышку множество раз, вдруг вспоминает, кто он есть на самом деле и смущенно отступает в свое безопасное укрытие.
Я в его годы играла меньше, чем другие дети. Во мне не было котячей непосредственности. Помню пару кукол и кое-какое игрушечное оборудование, с которым я расположилась на старой низенькой тахте. Куклы были моими дочерьми, и я хотела им сказать много важного, но вокруг крутились взрослые, и мне было нестерпимо стыдно, что они услышат. Поэтому я играла молча, и половина удовольствия просто испарялась. А на месте второй половины вырастала гидра бдительности - как бы не показаться смешной! Как бы не разглядеть в свой адрес улыбку снисходительности и умиления. Сейчас мне жаль этого ребенка, который вечно был озабочен тем, как его видят окружающие.
Зато когда мы с подругой оставались вдвоем - игра была великолепна. Помню, мы сидели за кухонным столом, пили какао из игрушечного сервиза; настоящий кекс, нарезанный тонюсенькими ломтиками лежал на игрушечных тарелочках, мы откусывали его крошечными кусочками, запивали маленькими глотками из чашечек, которые держали за ручку, жеманно оттопырив мизинчик, и говорили специальными старушечьими голосами: "Ах что вы, что вы,
милая?" Хохот разбирал нас изнутри, но мы держались самых серьезных мин и говорили о неблагодарности наших детей и о странностях наших общих знакомых. В кого мы играли? Уже не помню... Вероятно какие-нибудь приятельницы наших бабушек. Мы были ими - старыми, смешными, глупыми и манерными. Ужасно хотелось выдумать еще какую-нибудь узнаваемую деталь. Нам самим никогда не бывать старыми и странными. Поэтому наше занятие так весело и увлекательно.
Отсюда игра прямой дорогой переместилась в театр. У нас был знакомый актер кукольного театра. Его звали Мих-Мих. Я различала его несколько пропитой голос, когда волк, гневно раскачиваясь на палках, с помощью которых его передвигали по сцене, поносил поросят, угрожал и требовал, чтобы они вышли из своих домиков и согласились быть съеденными. Здесь все было неправдой. Самое глупое и неправдоподобное, что волк, натужившись, дул на поросячие постройки, вместо того, чтобы разметать их в один миг своими могучими лапами. Да и голос Мих-Миха, иногда запинающийся
с похмелья, а иногда почему-то подкрашенный грузинским акцентом, на который он не имел никаких биографических прав, сбивал с толку. А все-таки это была игра. Настоящая игра, в которой и я участвовала в качестве хоть и скептического, но вполне настоящего зрителя. Уж если я сидела в бархатном театральном кресле, то и орала вместе со всеми, лживо отвечая на коварные вопросы волка: "Не-е-ет!"
Потом был балет. Игра высшего, самого умопомрачительного уровня. Тоненькая балерина думала, что она лебедь. Ее прекрасные движения (а я видела и саму Уланову) ничем не напоминали повадку довольно бездарной на суше, переваливающейся на утиных лапах, грузной птицы. Через много лет, в городе Брюгге, когда мы с Левой гуляли по берегу лебединого канала, один из них взлетел и, пролетая метрах в трех у меня над головой, уронил на нее порцию жидкого помета. Последствия были катастрофическими. Объем препротивной субстанции превышал всякое воображение. Волосы и глаза были залеплены. Мы бежали в гостиницу. Лева, сдерживая смех, а я - и смех, и слезы.
Возвращаясь к балету:  они играли лебедей, а я, если и не верила, что это лебеди, то безусловно отдавалась магии театрального превращения и восторга.
Дальше был уже настоящий театр. Миронов играл Фигаро, а Ширвиндт графа Альмавиву. Было ли на сцене что-нибудь, намекающее на Севилью? Не думаю. Но восхищение и упоение -да! были, несомненно.
Лебедев играл Холстомера, а Басилашвили - князя.
И уже не было ничего постыдного или странного в том, что пожилые люди публично притворяются кем-то другим. Душа моя впитывала с восторгом каждый оттенок звука, каждый жест, каждую деталь декораций - это было счастье. Настоящее счастье, которое приносит, вероятно, одна только  игра.
Кажется, я даже понимаю, почему и футбол является игрой - человек с именем, фамилией, детьми и банковским счетом, преображается в левого крайнего и не выходит из этой роли до конца тайма. Все, что принадлежит его личности исчезает. В сущности, он становится тем котенком, который в своем мяче видит цель. Овладеть им и запузырить по воротам - вот жизненное предназначение его персонажа. И шахматист уходит от своей биографии в искусственную, которую он творит на доске.
Вот какова она - игра.
Жаль, что под конец жизни старая кошка уже неохотно озирается на подпрыгивающий мячик. Лета к суровой прозе клонят. Да и мне  сейчас, чтобы чужая игра заполонила мое сердце, нужно очень много. А сама я играю теперь только скучные роли мудрого наставника молодежи и добродетельной пожилой дамы. Тьфу! А как хорошо и весело все начиналось
Tags: Прошлое и будущее, Эссе
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 43 comments