?

Log in

No account? Create an account

Дайте мне мантилью

На кипарисе шелкает соловей. Мягко журчит фонтан. Роза алая, как герб Ланкастеров, разливает ароматы над патио. Поднимается луна. Вокруг Гранада.
И кто, скажите, в состоянии все это описать, не впадая в невыносимую пошлость?

Tags:

Моление о чуде

Эту историю я то ли прочла в детстве, то ли выдумала сама. Она волнует и тревожит меня.

Отец Себастьян был приходским священником в маленьком городе в Андалусии. Он был еще молод, но жизнь его уже была расписана на десятки лет вперед. Прихожане любили его проповеди. Он был человеком образованным, но говорил просто и сердечно и ни с кем не был суров. Хотя сам падре был нередко печальным, он любил чужую веселость и легко прощал грехи, вызванные легкомыслием. К своему священническому сану отец Себастьян относился очень серьезно. Иногда его посещали сомнения и греховные желания. Тогда ему казалось, что он недостоин соединять двух отдельных людей в неразделимую пару, или отпускать от имени Бога тяжкие грехи. Но и другие священники были не лучше. Он не знал их тайных мыслей, однако поступки их были небезупречны и, тем не менее, они соборовали и венчали, крестили и отпевали. Себастьян всегда рассказывал об своей неуверенности на исповеди, и отец Эстебан, который знал его с детства, легко журил  за эти сомнения и, кажется, любил за них своего ученика и воспитанника еще больше.
Однажды ночью в дом священника постучались. Сеньора Луисия прислала соседского мальчика с просьбой немедленно прийти для соборования. Ее муж давно болел туберкулезом, и вот - он умирал. Отец Себастьян почти бегом взошел по крутому переулку, ведущему к дому Луисии и Педро Гонзаго. Ему было страшно. Весь приход знал, как сильно они любят друг друга. Что за слова может он подобрать для ее утешения? Как уговорить верить в милосердие Божье, когда Господь отнимает у нее человека, без которого жизнь ее лишена смысла и на многие годы будет наполнена одной болью?
Когда священник вошел, дон Педро Гонзаго был еще жив. Он хотел начать соборование, но Луисия упала перед ним на колени, цепко обхватила его ноги и, рыдая, стала умолять вернуть ей мужа. "Вы святой человек, - захлебываясь кричала она, - вы можете! Возложите на него руки и скажите то, что сказал Господь наш Иисус, воскрешая Лазаря! Я люблю его не меньше, чем сестры любили того." Отец Себастьян объяснял ей, что не способен, не умеет, не вправе - она не слышала...
Содрогаясь от ужаса, он понял, что не может противостоять ей и сейчас совершит святотатство, которое будет терзать его всю жизнь до последнего дня. Он кивнул, высвободился из ее рук, положил ладони на лоб умирающего и сказал: "Педро, встань и живи"
Больной открыл глаза, вытер рукавом пижамы смертный пот, выступивший на его лице и сказал буднично:"Так вы действительно святой? А я думал, Луисия преувеличивает". Он спустил ноги, нашарил под кроватью свои ночные туфли и встал. Себастьян почувствовал, что дурнота заливат его сердце, еще пару секунд он видел в тумане, как Педро шарит в буфете в поисках чего-нибудь вкусненького, потом потерял сознание и упал на ковер.
Дальше пошли ужасные дни. Отца Себастьяна вызвали в Севилью. В епископате почтительные чиновники расспрашивали его о детстве, интересовались, уважали ли соседки его матушку и в каком возрасте прошла конфирмация. Сам епископ несколько раз удостаивал своей беседой. И все, все спрашивали, считает ли он сам чудом исцеление сеньора Гонзаго. После возвращения из Севильи, отец Себастьян больше не ходил в свою церковь. Он оставался дома, занимался домашними делами, которые ужасно запустил: навёл порядок в сарае, построил беседку в саду, побелил стены и разбил грядки с цветами. Соседка, которая приходила стряпать, рассказала, что супруги Гонзаго открыто называют падре святым и, по слухам, ожидается приезд комиссии из Ватикана.
Когда комиссия из папской академии исследовала вопрос со всех сторон и отбыла в Рим, Себастьян уже покинул Испанию и работал в Мексике учителем испанского языка и литературы. Он прочёл в газете, что Папа в специальном письме признал чудом исцеление смертельно больного в Андалусии, и только пожал плечами.
В воскресенье учительница арифметики, тридцатилетняя вдова, симпатизирующая новому коллеге, предложила ему сходить вместе к мессе.
- Я  был бы рад, дорогая, сопровождать вас куда угодно, галантно ответил он, но в церковь я не хожу. Я не верю в бога.

О настоящем

Моя трехлетняя внучка знала, что у нее должен родиться братик. С ней об этом много говорили, готовились, купили для будущего ребенка кроватку и ванночку. Наконец, вернувшись из садика, она узнала, что мама с малышом уже дома.
Наша девочка была приятно возбуждена, ласкалась к маме, потом пошла посмотреть на младенца. Улыбалась, разглядывала его.
Внезапно мы услышали ее взвизг. Она кричала во весь голос:

- Смотрите, смотрите! Он живой, он настоящий! Он открыл глазки!!!
Разумеется, она и раньше верила взрослым И понимала, что,  ребенок не кукла. Он живой. Но не до такой же степени!!


Двенадцатилетняя племянница вернулась из Лондона. Она была в музее Гарри Поттера и привезла  показать мне Волшебную палочку Гермионы, которую купила в тамошнем магазине. Палочка была замечательная! В деревянном футляре с бархатным ложем внутри. Как положено, выточена из виноградной лозы, обвита побегами и, судя по тяжести, сердцевина сделана из сердечной жилы дракона. И дорогущая. Можно было за пределами музея в любом киоске купить палочку Гермионы втрое дешевле. "Но в киоске не настоящая" - авторитетно объяснила Рахель.

Как много смыслов и оттенков у слова "настоящий"!
Товарищ Троцкий - настоящий ленинец.
Да это же настоящий пир, госпожа Кокнар!
Настоящий мужчина это тот, кто почитает своих родителей, честно служит своей Родине и кормит свою семью.
У нее настоящая суммочка от Луи Витона
Все вздор, не правда ли?

Между нами говоря, мне никогда не угадать по вкусу, настоящий ли коньяк, не отличить на вид настоящий ролекс от самой грубой подделки и не определить настоящий оксфордский выговор.

Множество уровней подлинности соединяются и переплетаются в нашем понимании. Маленькие лебеди в Большом - настоящие. А в хореографическом кружке ткацкой фабрики - как настоящие. А гадкие утята, следующие в кильватере величественной неторопливой белой птицы, вообще никакие не маленькие лебеди.
А все-таки, как ни крути, как ни изощряйся в демагогии, а я преотлично знаю, кто из знакомых мне людей, настоящий ученый, кто настоящий писатель и кто настоящий мерзавец.

Аристократка

Марина Ароновна приходит на проверки каждые три месяца. Тогда, по молчаливому уговору, как бы я ни была занята, я поднимаюсь на этаж выше, где расположена наша поликлиника, захожу в кабинет доктора М. и перевожу их беседу. Каждый раз я гадаю, как она будет одета. Ее туалеты элегантны и сдержанны, как у герцогини в будний день. Цвет блузки в точности отражают туфельки на очень маленьком каблучке.  Юбка на два тона темнее манжет, безупречно посажена по фигуре и идеально отглажена. Прическа, украшения, часы, сумочка, немного косметики — розовая помада только чуть-чуть коснулась губ — все напоминает мне о фрейлинах нынешней английской королевы. Я думаю они говорят так же негромко, вежливо и твердо, как Марина Ароновна. Год назад она тяжело болела. Приехал ее сын с женой. Сын - знаменитый профессор из знаменитого европейского университета. А жена - милая покладистая женщина, привычная к несгибаемой безупречности свекрови.

Пока больная была в сознании, она еще раз ( по ее словам — последний) отказалась переехать в дом сына. Потом ей стало хуже, и около месяца она находилась в тех туманных краях из которых ворота святого Петра видны лучше, чем озабоченные лица  медсестер и врачей. Потом Марина Ароновна стала медленно поправляться, и сын уехал в свой университет.  При нашей следующей встрече, она сказала о нем: "Павлик такой непрактичный! Ничего не может сделать, как следует" Я только вздохнула: те, кто присуждали ему престижную премию по теоретической физике, думали иначе.
Через месяц уехала и невестка.

Марина Ароновна регулярно приходит на проверки. Врачу говорит, что чувствует себя хорошо. Легко ориентируется в ворохе медицинских документов, часть которых приносит на прием, а часть получает от врача. Ничего не переспрашивает. Аккуратно вкладывает каждую бумагу на свое место в изящный бювар. Улыбаясь благодарит доктора и выходит из кабинета. Я обычно провожаю ее до выхода из больничного корпуса. По дороге мы беседуем.

Я спрашиваю:

- Марина Ароновна, вам восемьдесят девять лет — отчего вы приходите одна, без сопровождения? Разве  социальные службы не должны  предоставить вам помощницу?
- Ну, конечно, у меня есть сиделка, - отвечает моя собеседница. Но, видите ли, ей за шестьдесят. Она старая больная женщина. У нее опухают ноги. Ей было бы тяжело ехать в такую даль. Она, знаете-ли, когда покупает продукты, звонит мне по телефону, чтобы я спустилась и помогла  нести сумку.

- Отчего же вы не поменяете ее? — изумляюсь я
- Я-то справлюсь, отвечает Марина Ароновна, а помощница моя к жизни не приспособлена, нездорова, ленива... надо же и ей как-то жить

Иерусалим горний

Иерусалим построили в Иудейских горах какие-то непонятные евусеи. Евреи отвоевали его, пользуясь разрешением и даже прямым указанием самой высокой инстанции. Евусеи не жалуются - они исчезли, канули в лету, как и большинство их сверстников. Этим, пожалуй, и началась европейская история, хотя дело было далековато от Европы. Евреи построили свой Иерусалим, возвели свой Храм и зажили там довольно беспокойно. То становились Великим государством, то малым. Иногда ссорились и воевали между собой, иногда попадались на зуб Ассирийцам или грекам. Вели себя спесиво. С империями не считались. Вавилон задевали бесконечно, пока Навуходоносор не вышел из терпения, спалил Храм - корень еврейского высокомерия и угнал лучшую часть  народа на реки Вавилонские. Там сидели они и плакали, вспоминая оставленный Иерусалим. Воевать стало невозможно и не с кем, и евреи занялись учением. Они изучали все подряд: медицину и историю, философию и грамматику, Тору и Вавилонскую юриспруденцию. Три поколения сделали из воинственных дикарей народ Книги, склонный к размышлению и углублению в суть предметов. Через семьдесят лет добродушный царь Кир позволил желающим вернуться в Иерусалим, к оставшимся там соплеменникам. Они отстроили свой Храм - не такой богатый и роскошный, но вполне настоящий. Они теперь были бедны и уважали ученых и ученье, но по-прежнему неугомонны и задиристы. Бунтовали и ссорились между собой, не повиновались римским властям и насмешничали над могучими. Кончилось тем, что и римляне потеряли терпение, сожгли Храм и разрушили Иерусалим. Причем не кое-как, а со всей основательностью. Пройдясь по городской земле плугом и посыпав ее солью. У них был немалый опыт. Великий Карфаген уничтожен  таким образом. А евреям, оставшимся в живых, было запрещено даже приближаться к тем местам. Они рассеялись по Европе, Африке и Азии, и стали учиться выживать. Семьдесят лет продолжалось запустение, и на месте Иерусалима римляне поставили свой город. Они были опытны и в этом деле. Основали Париж и Лондон, Милан и Турин, Будапешт и Берн. Элия Каритолина была городом живым и богатым, не хуже Лютеции или Лондиниума
В новом изгнании евреи обратились к деньгам. Они (мы) усовершенствовали торговлю, придумали банковское дело, открыли ссудные кассы, изобрели кредит, страхование жизни и тысячи деталей финансовой системы. Ученые и богачи - таким стал образ евреев. При всяком малограмотном средневековом короле, герцоге, принце, султане состоял врач-еврей, которому было доверено здоровье семьи, советник-еврей, который разбирался в политике и кредитор-еврей, который ссужал свои деньги на армию, строительство и дорогостоящие проказы властелина. И каждый - каждый - добывал какую-нибудь королевскую милость или султанский фирман в пользу соединения евреев с Иерусалимом. И каждый слал свои деньги в Израиль на его восстановление. Каждый учил своих сыновей языку царя Давида и Торе. Каждый соблюдал древний закон, ел только дозволенное и жил в таком месте, где мог с легкостью найти еще девятерых единоверцев, необходимых для миньяна. Много сотен лет на Пасху в любой семье провозглашали: "На следующий год в Иерусалиме!" А на каждой свадьбе разбивали стакан в память о разрушенном Храме и клялись в верности: "Если забуду тебя, Иерусалим, да отсохнет моя правая рука!"

На праздник мы с друзьями гуляли по Иерусалиму. Он шумит, кипит и болтает на древне-еврейском языке.
Торгует, трудится, смеется, учит Тору и охотно показывает гостям бережно хранимые остатки колонн Элии Капитолины. Города, некогда возведенного на этом месте мастерами Великой Римской империи, угасшей под собственными руинами полторы тысячи лет назад.
Друзья разглядывали синагогу "Хурва", которую построили триста лет назад, а разрушили двести лет назад. Потом снова отстроили, и снова разрушили. А в этом году опять восстановили, как ни в чем не бывало. По первоначальному проекту. Теперь-то ей стоять, пока жив Израиль.
Рассматривали золоченную Храмовую менору, которую восстановил на свои деньги некий, не вполне безупречный, Рабинович. Да простятся ему грехи, вместе со спесью, которая заставила поместить имя жертвователя на табличке за толстым пуленепробиваемым стеклом.
Так или иначе, забытое, разрушенное, утерянное, утраченное за века изгнания возвращается на свои места. Мы и сейчас на пасхальном седере говорим "На следующий год - в Иерусалиме" и добавляем в "Иерусалиме с отстроенным Храмом". Господь поглядывает на упрямцев и улыбаясь замечает: "Вы - народ жестоковыйный!"

Сказка о сказках

На золотом крыльце сидели
царь, царевич, король, королевич,
сапожник, портной...


В некотором царстве, нЕктаром текущем государстве, в лето не то в то, не то в это, жил был царь! Царь сидел на троне и выговаривал царевичу, а царевич стоял в углу и ревел в три ручья. Король скакал на игреневом коне и трубил в охотничий рог, а королевич его в это время пировал в захваченном замке и знать не знал, что в его кубок подлито приворотное зелье, и принужден он влюбиться в немолодую толстенькую хозяйку замка, одетую по прошлогодней моде и дурно причесанную неопытной камеристкой. А сапожник с портным день-деньской тачали сапоги да шили кафтаны для царских приближенных, сидя в душной мастерской. И только иногда, когда постельничий уезжал по какой-нибудь государственной надобности, они выходили посидеть на золотом крыльце, подышать свежим воздухом и, не выпуская своих иголок, поболтать и посплетничать.
Царевич был законченным двоечником. Так и не выучил названия столиц сопредельных стран и в какую сторону закручивается буравчик. И было бы его дело плохо, если бы умная Баба-бабариха не объяснила царю, что у царевича дислексия и синдром дефицита внимания. И обучать его надо предметно. То-есть возить по разным европейским столицам, где он запомнит названия важных городов по именам дворцов, в которых им окажут торжественные приемы. А правило буравчика - глядя, как откупоривают старинные вина. И дело пошло на лад. Свиту с собой взяли огромную. Ездили целый год и оказались, наконец, в Бургундии. Там они подзадержались, потому что правило буравчика в тех местах изучалось особенно наглядно. Свита вся перезнакомилась с королевским двором. И всем понравилась печальная толстушка - жена принца-наследника. К этому времени, приворотное зелье повыветрилось и принц жену совершенно разлюбил и откровенно ею пренебрегал.
Тогда ткачиха соткала ей самых модных и нежных тканей, повариха наготовила диетических блюд, от которых принцесса приятно исхудала, сапожник и портной нашили изящных нарядов и туфелек и вдовый царь влюбился в нее, как юнец. Вначале король возражал против сыновнего развода, но когда царь сообщил, что замка принцессиного ему даром не надо - куда ему замок в такой дали. У него и самого теремов не счесть, то дело сладилось. Царь женился на разведенной графине, а царевич выучился охоте, военному делу и разведению винограда. И оказался юношей путным и самостоятельным. Так что царь с царицей на него и нарадоваться не могли.
Тут они отправились в обратный путь и за три месяца
вернулись к себе домой.  Днем каждый занимался  своими важными делами, а вечером все выходили поболтать, сидя на золотом крыльце. Король с королевичем правда остались в Бургундии, но часто писали письма и обещали наведаться в гости, и посидеть с остальными. Так что золотое крыльцо пришлось на всякий случай расширить и укрепить.


Послесловие для филологов
Романы строят писатели. Работают годами, возводят стены, ставят колонны, полируют ниши, режут фриз и лепят капители. Купола, кровли, балюстрады, черепица - все в одиночку, до  последнего флюгера. Очень устают...
Стихи расцветают сами в подходящую погоду при полной луне под трели соловья. В маленьком палисадничке поэта. А он только поливает и наблюдает, как распускается бутон. И гадает, что из него получится - хризантема, лилия, или анемон. Всего только и делов срезать аккуратно  вовремя, и в сборник.
А сказки разбросаны повсюду. Их можно собирать, как светлячков. Кто оказался на правильной полянке - того и сказка. Главное не зевать и чтобы  лукошко было под рукой
У евреев все очень серьезно. Я имею в виду не таких безродных космополитов, как я, напитавшихся до отвала христианской культурой, лизнувших от буддизма, благожелательных к многорукому Шиве и даже свирепому Кетцалькоатлю уделяющих крупицу своей симпатии. Мы-то люди легкомысленные, склонные все на свете считать не абсолютным, находящие забавное во всяком сущем - от Принципа Гейзенберга и до кушетки доктора Шпильфогеля.
А я говорю о правильных еврейских евреях. Они тоже иногда шутят, но только словами. На деле никакой релятивизм не допустим.
Когда-то, блуждая в Синайской пустыне, Моисей решил кадровую проблему жреческого колена Левитов - все первенцы в израильских семьях отдавались в услужение жрецам. Уж очень много хлопот было связано с жертвоприношениями, тасканием Ковчега Завета и всякими мелкими заботами вокруг этих важных предметов.
Верите ли? И сегодня каждый правильный еврей выкупает своего первенца за деньги. Есть процедура. Надо только найти какого-нибудь левита - а их полным-полно, купить в магазине специальную ритуальную монету, сказать, что положено, выслушать ответ, благословить, что следует, немножко выпить и закусить - и все! Ребенок твой! Скиния канула в истории пару тысяч лет назад, о жертвоприношениях можно только мечтать - нет жертвенника. На его месте стоит мечеть Эль Акса. Но сказанного Моисеем никто не отменял. Просто для него придумали обходной маневр. Таких маненвров у нас сотни. Но! Никто не смеет придумывать свой. Все узаконено, истолковано, написано, заучено и должно быть исполнено. Вот, например: пост Йом Кипур. Святое дело. Испоняется с превеликим рвением. Однако, если человек голоден настолько, что лицо его исказилось, то ему дают вкусить пищи, так, чтобы глоток ее был "с маслину". Можно дать еды больному, если он просит об этом. Надо только прежде напомнить ему, что нынче Йом Кипур, и если он, зная об этом, попросит, ему следует дать, сколько он захочет. Кроме того, путник проходящий в Йом Кипур по пустыне полной змей, может надеть кожаную обувь. Что было бы чудовищным нарушением для любого другого. И великое множество подробностей, деталей, оттенков и нюансов, для каждого из которых есть законное установление.
Ясно, что повседневная жизнь регламентирована во всех тонкостях: как спать, с какой ноги вставать, где мыть руки после туалета, что и когда есть, какие благословения говорить, а какие ни в коем случае - все известно и ясно с детских лет.
Я однажды рассказывала об этом приятелю,
показывая ему кварталы Меа Шеарим. Друг мой с горячим интересом наблюдал за мельтешней бородатых мужчин в лапсердаках и меховах шапках и женщин в париках, длинных юбках и тяжелых башмаках, и слушал истории из их быта. Ему хотелось стать лучшим евреем, вернуться к жизни своих прадедушек, испить их тягот и радостей.
Я перешла к следующему разделу
- И исполнение супружеского долга тоже, конечно, дело не частное. Благочестивая женщина, совершившая в сумерках, как положено, обряд очищения после дней, когда до нее нельзя дотрагиваться, имеет полное законное право на любовь мужа. И если он не болен тяжело, то обязан совершить то, что называется красивым древним словом и не переводится цензурно на другие, более молодые языки. Не важно, размышляет ли он о Торе или о миловидной свояченице, поссорился ли  с женой, разваливается ли его бизнес, умирает отец, или сын женился на шиксе. Еврея редко спрашивают, чего ему хочется, но он почти всегда знает, что обязан.
Товарищ мой подумал, вздохнул и сказал, что, пожалуй,  еще не вполне готов вернуться к вере своих предков

Что написано пером

Один из моих внуков отличается удивительным упрямством. Даже для нынешней либеральной системы воспитания, когда детям разрешается все на свете. Нельзя только отстегивать ремень, которым они привязаны к своему креслицу в машине. А все остальное, в принципе, не страшно. Можно... Так вот и на их фоне  он - упрямец.
Поэтому шоколад в доме должен быть невидимым.
А я легкомысленно купила шоколадный творог и была намерена намазать ему на булочку. Он сказал, что булочка тут лишняя, он просто съест заманчивую шоколадного вида глянцевую субстанцию ложкой. Я ужаснулась. Мы долго пререкались, пока я не показала ему картинку на крышечке. Там была корова, которая ела булочку
с намазанным на нее содержимым баночки, держа ее правым передним копытом. Ребенок призадумался. Я развивала успех. Тыкала в картинку и говорила: "Ты видишь? Видишь??" Он со мной согласился. Поужинал, почистил зубы, и размышлял, укладываясь спать - "Это надо намазывать".
И что же его убедило?
Указание было написано. Не важно - клинописью на глиняной табличке, иероглифами на папирусе, готическими буквами на пергаменте, типографским шрифтом на бумаге или картинкой на крышечке упаковки с творогом. У нас есть инстинктивное, чуть ли не врожденное уважение к написаному тексту. А особенно к напечатанному.
Для интеллектуала имеет значение, где написано. Для него - одно дело информация из "Электродинамики сплошных сред" Ландау и Лифшица, а другое из "Краткого курса ВКПб" И.В.Сталина. Собственно, так они и стали интеллектуалами. Когда научились критиковать достоверность написанного. А рядовой человек напечатанное воспринимает как доказанное. Самим фактом типографского вмешательства. Написано в газете: "Британские ученые открыли, как можно приостановить старение". И читатель знает, что этот этап развития у человечества уже позади. Написано "пищевые добавки являются страшным ядом, отравляющим организм". И принято, как истина в последней инстанции. Складывая газету человек не обеспокоен мыслью: "Отчего это люди, питающиеся исключительно органическими кокосами и сорговыми лепешками, живут до сорока лет, а пожирающие гамбургеры с чипсами, запитые кока-колой, до восьмидесяти?" Не подлежит толкованию, ибо напечатано.
Написано: "Сара Натаниягу наняла на должности уборщиц поварих" и это сообщение важно и необходимо к усвоению как "Слушай, Израиль, господь Бог наш есть господь единый"
Не подумайте, ради Бога, что я знаю что-нибудь хорошее о пищевых добавках или об обслуживающем персонале семейства премьер-министра. Ничего не знаю и знать не желаю! Газет много лет не читаю и абсолютной истиной, не подлежащей никаким поправкам считаю только это:


В ночном саду под гроздью зреющего манго
Максимильян танцует то, что станет танго.
Тень возвращается подобьем бумеранга,
температура, как под мышкой, тридцать шесть.

Мелькает белая жилетная подкладка.
Мулатка тает от любви, как шоколадка,
в мужском объятии посапывая сладко.
Где надо - гладко, где надо - шерсть. 

Еще раз про любовь

Года два назад у меня был пациент. Несмотря на возраст между пятидесятю и шестидесятью, отрекомендовался Левчиком. Опухоль располагалась в горле и по своим свойствам была практически неизлечима. Так - процентов пять в его пользу. А девяносто пять в пользу смерти. Но доктор попался оптимистичный. Назначил лечение невиданной агрессивности. Огромную дозу на колоссальную область. Мы с врачем много обсуждали подробности плана, и я хорошо представляла, какой сложности и мучительности лечение предстоит. Поэтому, когда пациент объявился, я часто и охотно разговаривала с ним. Ожидая своей очереди он каждый раз заглядывал в комнату физиков и выманивал меня в коридор. Мы беседовали на разные темы. Он рассказывал мне истории из своей жизни провинциального милиционера и расспрашивал о принципах радиационного лечения, каждый раз повторяя, что он в школе милиции проходил "про радиацию" и поэтому отлично понимает все. Дальше ему стало хуже. Жена привозила его в коляске, он почти потерял голос, похудел на много килограммов и выглядел, как привидение. Но разговоров со мной не пропускал. Теперь жена заглядывала в комнату физиков и вызывала меня наружу. Я, естественно, оказывала им мелкие услуги - сообщить по телефону результаты анализов,  поговорить с врачом, выпросить у секретарши какую-нибудь справку и все в этом роде. Жалко его было ужасно. Закончив лечение, он звонил мне домой по телефону, номер которого узнал неведомым мне способом. Когда голос совсем отказывал, посылал СМС. А потом освоил вотс-ап и стал присылать бесчисленные картинки с котятами, чашками дымящегося кофе, рисованными пожеланиями доброго утра, букетами цветов и всякой оптимистической дребеденью, которая должна была поднять мое настроение.
Представьте - он выздоровел!
Я была в восторге и не верила такому счастью. Но тут наши отношения стали осложняться. Левчик объяснялся мне в любви. Говорил, что бессонными ночами думает обо мне. Что я не только добра, как ангел, но и хороша собой, элегантна и грациозна. В конце концов, это стало сердить меня не на шутку. Только представьте - я весьма положительная пожилая женщина. Ростом полтора метра. С избытком веса. И четким представлением о своей внешности. Я и в молодости не была даже симпатичной, а о красоте и грациозности не упоминал даже мой муж, который действительно любил меня. Чего нет - того нет!
Кроме того, Левчик теперь обращался ко мне на "ты".  Каждый месяц он приходил на проверку к своему врачу, отлавливал меня, как я ни скрывалась, и затевал долгие душевные беседы, иногда осложненные дарением букетов роз. Мои коллеги хихикали - кто их осудит?
Я забывала о нем на несколько дней, но он не пропадал.
Вчера он позвонил мне на работу. Я была ужасно занята и не сразу сообразила, кто может обратиться ко мне словами: "Привет, котенок!"
Всему есть предел! Эта слюнявая фамильярность вызвала приступ ярости. Я швырнула трубку и в полный голос повторила злобно "Котенок!". В нашей комнате в этот момент находилась медсестра отделения - цветушая блондинка сорока лет. Она живо заинтересовалась происходящим. И я, конечно, рассказала про звонки, открытки, розы и котенка.
-Подожди, подожди,- вскричала Ириша. Да это не Левчик ли? Не говорил про бессонные ночи?
Мы ужасно смеялись, повторяя друг другу излюбленные Левчикины выражения и обнаруживая в наших телефонах одинаковые картинки с его пожеланиями.
Она ушла по своим важным делам, а я осталась со своими важными и срочными. Смех иногда еще накатывал на меня легкой рябью. А на самом донышке души промелькнуло и исчезло отчетливое чувство, в котором я распознала сожаление. Прощай навеки, влюбленный Левчик! Будь здоров!

Нужны ли мы нам?

В детстве у меня была назидательная книжка о венгерском мальчике Пале, который завидовал своим братьям, ссорился с одноклассниками и сердился на родителей, за то, что они не покупали ему всего того, что он просил. Однажды он проснулся утром и обнаружил, что дома никого нет. Он оделся и вышел из дому. На улицах было пусто. В кондитерских лежали сладости, в магазинах игрушки, о которых он мечтал, на рынке спелые фрукты - он брал все, что ему нравилось и никто его не останавливал. На проспекте стоял трамвай. Пале сел на место водителя, позвонил в звоночек и сумел стронуть трамвай с места Он ездил по всему городу даже на красный свет и звонил в звонок, когда ему вздумается, и никакой полицейский  ему не помешал. Весь день Пале делал только то, что хотел. Вечером усталый он шёл домой и думал, как расскажет братьям обо всем. Но дом был пуст. Он забыл, что остался один на свете. Пале заплакал, но мама не пришла его утешать. И тут маленький социопат понял, что человек не может быть счастлив без семьи, друзей, одноклассников и вообще других людей. А я поняла, что этому паршивцу главное похвастаться, и ему самому ничего не нужно, если  он не может этим пощеголять и пофорсить  перед теми, у кого этого нет.
Можете не сомневаться, наутро он проснулся, и человечество было на месте. Ко всеобщей радости (Пале и читателей) все это ему приснилось.
Не могу сказать, что я любила эту книжку, но читала несколько раз и, как видите, запомнила на всю жизнь.
К чему
я все это вспоминаю?
Меня беспокоит вопрос: писала бы я свои рассказы, если бы никто их не читал? Даже случайный читатель... Ну, например, если бы никто не понимал  по-русски. Просыпалась бы во мне эта жгучая потребность соединять слова, припоминать давно исчезнувших людей, оттачивать концовки, выдумывать названия, которые вроде бы и не связаны с текстами, отсекать тусклые прилагательные и добиваться, чтобы каждое предложение имело четкий ритмический рисунок?
Вставлять смешные, хоть и старые анекдоты, зная, что никто не засмеется. Использовать только чуть-чуть переделаные цитаты, в уверенности, что никто их не распознает. Вроде как готовить фаршированную рыбу для себя одной. Странно, нет?
К чему украшения, если их никто не видит? Можно, конечно, все это читать самой. Иногда даже приятно. Но сколько же можно стараться для себя? Без похвалы и поощрения. Без странных комментариев, обещающих Царстивие Небесное, причем почти немедленно. Без внезапно вспыхивающих после текста острых дискуссий на посторонние темы, в которых автор поста только ошалело вертит головой, пытаясь уследить, о чем так жарко спорят между собой его читатели. Без обязательной реакции верных друзей. Без редкого появления особенных ценителей. Без подписчиков и лайков.
Думаю, так и пересыхают цветущие оазисы в Живом Журнале. Оставленные читателями авторы еще немножко хорохорятся, делают вид, что комментаторы им безразличны, а потом постепенно перестают писать и  переключаются на что-то другое. Увлекаются виноделием... Или авиамоделированием... Или даже начинают читать книги, написанные другими писателями. У судьбы прихотливые пути. От нее не уйдешь

Авраам родил Исаака

Израильские школьники в массе своей дружелюбная, хоть и наглая ребятня. Настроение хорошее. Над учебниками не чахнут, но приучены цветочков в лесу не рвать и мусор разделять по разным контейнерам. Лишние знания их не обременяют. В государственных секулярных школах они, хоть и изучают ТАНАХ, но, скорее, как вид литературы. Однако в год, когда мальчикам должно исполниться тринадцать - возраст совершеннолетия - в программе есть предмет под названием "Бар-мицва".
Бармицва - один из главных праздников в жизни каждого мужчины. В этот день у всех - у религиозных,
у скептиков и у атеистов - мальчик в синагоге восходит к Торе и читает публично главу из священного свитка. Готовиться к этому начинают задолго. Берут частные уроки, волнуются, тренируются, а потом выходят и читают перед всей синагогой, как получится. А вечером, конечно, зал торжеств, триста человек гостей, развлекательная программа и подарки - кто чего придумает. Можно и деньгами.
И, разумеется, школа идет в ногу с жизнью. На этом уроке детям объясняют, что это за штука такая - библия, и про что там написано. Приходит в класс религиозная учительница в шляпке или учитель в кипе и рассказывает вольным восьмиклассникам, что еврей обязан выполнять шестьсот тринадцать заповедей, что в субботу не следует ездить на машине, включать компьютер и даже писать карандашом; что надо разделять мясную и молочную пищу, что есть дни постов, когда нельзя ни есть, ни пить, ни мыться, ни даже мазаться кремом от солнца и еще много-много всякого другого. Ведь ребенок безгрешен - для него нет заповедей. Он, как Адам в райском саду, пока его не предупредили об яблоке. А взрослый - тот, кто имеет обязательства. Для него писана Тора, ему и отвечать за свои провинности. И на этих уроках дети из не религиозных семей впервые задумываются о Боге. На таком уроке знакомая мне девочка сказала: "Я верю в бога. Он, конечно, существует! Но я не согласна с ним в некоторых вопросах".
Вот, собственно, для этого высказывания и затеяно все предисловие.
И я! И я тоже не согласна с тем, как Бог предлагает нам плодиться и размножаться. Ну, рожать в муках - это ладно. Об этом хоть предупредили.
А все остальное...
Заманки детской эротики, стыдобище первого понятия о сексе - никто не способен поверить  сразу, что любовь связана с трусами и с тем, что под ними; ужасы первых менструаций, нечистота, липкость, дурной запах, боли, вечный страх, что мальчики догадаются.
Впереди первое соитие с обязательной брутальностью. Иначе просто не получится! Опять боль и кровь, и сомнение - это вот оно и есть???
Потом беременность с тошнотой и внезапными рвотами, с отвращением к запахам, с обмороками и постоянной сонливостью. И это только начало. Пока еще пропорции не нарушены и внешне женщина похожа на себя. Еще несколько месяцев и она станет неповоротлива, ноги не влезут в туфли, не говоря уж о том, что плоть не влезет ни в какие старые одежды. Телу не хватает железа, гемоглобин падает. И вот, на важнейшем в жизни экзамене молодая врач или адвокат не понимает, отчего она не может найти ответ на вопрос, который был раньше совершенно понятен и досконально знаком. Мозг не знает, что ему
не хватает кислорода, что жидкая кровь не оставляет свободной возможности размышлять, сопоставлять, вспоминать. Что все ресурсы направлены в матку. Режим благоприятствования обеспечен тому, кто там живет. И доктор сейчас не совсем специалист, а больше живородящая самка. С толстым носом, отечным лицом и несообразными плоскими ступнями. А дальше роды, со всеми подробностями, о которых умолчу, ибо они уже описаны в страшном напутствии "Рожать будешь в муках!"
Ну вот! А я со всем этим не согласна. Можно бы придумать что-нибудь более простое и естественное. Почковаться, что ли? Или как кенгуру
Кстати, вспомнила старый  анекдот:
Жена рожает - муж мечется в приемном покое, как тигр в клетке. Поминутно оттирает пот, умоляет нянечек, хватается за сердце. Наконец, все благополучно кончается. Ему сообщают: - "У вас дочь". Он совершенно счастлив. Со слезами на глазах говорит :"Слава Богу! А я боялся, что родится мальчик. И ему придется пережить все то, что сейчас пережил я"
Я несколько раз принималась размышлять на эту тему и всегда оказывалась неудовлетворенной результатами размышлений. Может быть проблема в семантике. Мне чудится, что в русском языке слово "наказание" имеет воспитательный аспект. Человек подделал купчую, его наказали - посадили в тюрьму. Он два года думал, хорошо ли подделывать документы, и понял, что плохо. Тут как раз его срок истек, он вышел на волю безукоризненно честным. И стал адвокатом-нотариусом с юридическим правом заверения подписей.
С этой точки зрения, один из лучших моментов еврейской истории - казнь Эйхмана - наказанием не является. Речь идет об удовлетворении и утешении миллионов, о национальных ценностях и Господней справедливости. Хотя и в  убогом, жалком, урезанном виде, а все же. Спасение души Эйхмана определенно в расчет не принималось.

В обыденно-семейном, бытовом смысле, наказание - один из методов воспитания детей. И тут я впадаю в полную растерянность.
Совершенно понимаю, как можно надавать по попе упрямому трехлетке или даже шлепнуть по ручке годовалого, упорно отвешивающего тебе пощечины. Я из старого мира в котором шлепок был недвусмысленным, быстрым и действенным способом объяснить, что категорически недопустимо.
Но смысл отложенного наказания упорно ускользает от меня. И мне, конечно, случалось шипеть в трамвае капризничающему ребенку: "Вот погоди! Придем домой..." Но никогда не приходило в голову припомнить довольному, успокоенному и уписывающему пюре с котлеткой, как он плохо вел себя полчаса назад. А тем более сказать ему -:" а яблочко не получишь! Ты плохо вел себя в трамвае и теперь наказан!" И чтобы он снова ревел (от раскаянья?)
Глупо и жестоко заявить зависящему от тебя: "Ты разбил вазу - не пойдешь в кино!" Где ваза, а где кино?
"Владик сегодня не выйдет во двор - он наказан за двойку по географии!" У бедного Владика и так двойка по географии, а тут еще сиди взаперти со свирепой мамой. По-моему это слишком. И главное, совершенно не способствует изучению географии, улучшению успеваемости и благодарности  маме за ее нескончаемые заботы об его образовании.
Надо признаться - я  не умею воспитывать детей. Решительно не знаю, что надо сделать, чтобы они стали лучше. Но, кажется, твердо уверена в том, чего делать не надо. Не надо делать их жизнь хуже, чем она могла бы быть. Вряд ли наказание вызовет желание исправиться. Сомнительно, что лишение телевизора или компьютера побудит ребенка к самосовершенствованию. Ох, не верю я в традиционные методы...Кто нибудь может припомнить случай из детства, когда наказание побудило его исправиться?

Дорогой сэр! Ваше безрассудное поведение, мотовство, нарушение светских приличий и отказ обручиться с деди Фитцкларенс вынуждают меня сообщить Вам об уменьшении Вашего месячного содержания на треть и изменении моего завещания, согласно которому Вы перестаете быть моим единственным наследником.
                                Остаюсь
                                             искренне Ваш
                                                                     лорд Пембрук второй, брат Вашей                                                                                              несчастной матушки

Tags:

Сказка о Золотой рыбке

У золотой рыбки был сварливый характер. Когда-то она жила в аквариуме, но вечно затевала там всякие склоки. Она запугала гуппи, вуалехвостки демонстративно поворачивались к ней спиной и прикрывались вуалями хвостов. А неонки вообще превратились в группку трепещущих неврастеников. В конце концов матрос, менявший воду в аквариуме в кают-компании пассажирского лайнера, как бы по рассеянности, не посадил ее обратно в вычищенный сверкающий эллипсоид с заманчивыми водорослями, улитками и замками, где ее обреченно ждали другие обитатели, а вылил вместе с банкой воды в иллюминатор. На корабле воцарилось умиротворение, а океанские воды обогатились еще одной вздорной персоной.
В море Рыбке не понравилось. Тут она была самая маленькая. Акулы и скаты проплывали мимо, не замечая. Спруты ссорились между собой в ее присутствии, а ей не удавалось подлить в огонь их ссоры ни капли масла. Даже старик, который ловил неводом рыбу, достал из сетей несколько сардин и кефалей, а ее небрежно выбросил обратно, вместе с тремя плотвичками и парой неизвестных мальков. Однажды ей удалось пристроиться в свиту к одной нереиде, которая носила шлейф из маленьких ярких рыбок, постоянно следовавших за ней в кильватере. Но там она не прижилась: хозяйка дорожила умением своей команды делать поворот "все вдруг", а характер Золотой рыбки не позволял ей участвовать в массовках, она уклонялась от ежедневных тренировок и была уволена сразу по окончании испытательного срока.
Не детской
площадке маленьких русалочек к ней относились неплохо, но иногда использовали в качестве пустышки, что было одновременно противно, унизительно и даже опасно. Так, что она уплыла оттуда, надменно вильнув хвостиком.
Иногда она поднималась вверх по течению
рек и случайно познакомилась с добродушной щукой, которая готова была научить ее делать мелкие чудеса по щучьему велению. Но по сравнению с морскими аристократами, щука была абсолютной деревенщиной и эстетическим запросам Золотой рыбки никак не соответствовала. Так что она покинула старушку, даже не простившись, и вернулась к бесприютной жизни маленькой рыбки, живущей в океане своим умом.
Предприимчивость не оставляла ее, и она то примыкала к какой-нибудь стайке, то, разочаровавшись в ней, следовала прилипалой за большой рыбой, то укрывалась от бурной погоды в китовьем рту, пробираясь между пластинками китового уса как между веточками коралловых зарослей. Но занять достойное положение на социальной лестнице не получалось никак.

Тогда Золотая Рыбка решила присмотреться к морскому дну. Мелькать среди тысяч ярких - бесперспективное занятие.  А оказаться изящной блестящей безделушкой среди песка, камней, ракушек, моллюсков и ржавых якорей - совсем другое дело. Рыбка с легкостью соблазнила Рака-отшельника. Он никогда прежде не вылезал из своей раковины и представления не имел о разнообразии окружающего мира. Она пару раз сверкнула перед ним золотым тельцем и отшельник погубил свою бессмертную душу. Рак оставил схиму, женился на рыбке и безоговорочно подчинился любым ее капризам и прихотям.
Они жили долго и счастливо и умерли в один день.

День рождения

Древние считали, что в тот день, когда человек появился на свет, в ткани бытия прорвалось отверстие, через которое он пришел из мира неживого. И каждый год этот день остается для него опасным, ибо кокон жизни, окутывающий и защищающий его, слаб и надорван в этом месте. И в утончение могут проникнуть напасти и неприятности, бедствия и огорчения, служебные упущения и начальственные выговоры, ошибки в расчетах, неудачи в любви и разочарования в дружбе. Человек хрупок и мнителен в этот день, подвержен тревогам, сомнениям и колебаниям.
Тысячелетия назад близкие стали в такие дни подбадривать и поддерживать именинника. Желать ему всяких благ и даже ( в самых крайних случаях) дарить подарки. Мария-Антуанетта, например, на свой девятнадцатый день рождения получила в подарок от мужа Трианон.
Известно, что крошка Цахес получил от феи на день рождения способность нравиться всем. А одна добрая девушка при каждом своем слове стала ронять изо рта розы, жемчужины и бриллианты.

Так что поздравлять, конечно, не с чем, но, если кто сегодня хочет меня подбодрить или что-нибудь пожелать - это сюда!

Разговор в Петербурге

Владимир Николаевич вернулся из министерства домой в пятом часу вечера. Перед обедом он успел просмотреть счета и положил на лаковый подносик, где они лежали, несколько купюр и записку к своему секретарю с просьбой завтра же счета оплатить.
За обедом он не удержался и спросил у жены: "Ты, Машенька, не обижайся. Я, разумеется, не расспрашиваю тебя никогда, на что ты тратишь деньги. Это было бы даже оскорбительно. Наши обстоятельства, слава Богу, не вынуждают нас экономить на мелочах. Но меня разбирает любопытство. Я видел счет из галантерейной лавки на два рубля и сорок копеек за тесьму и позумент. Никак не могу сообразить, для чего они тебе понадобились?
Мария Дмитриевна ответила, улыбаясь: "Мы с Таней начали шить платье кукле. Позумент замечательно пойдет к зеленому шелку шлейфа,
а тесьма нужна для шляпки.Танюше шестой год. Она знает все буквы, упражняется на пианино, говорит без ошибок по-французски. А теперь буду учить ее шить. Меня  научила мама, а я научу ее.
- Шить?- изумился Владимир Николаевич - зачем же шить?
- Ну как, - засмеялась жена. - Она же девочка! Ей это нужно.
Владимир Николаевич поморщился.
-Машенька, сейчас другие времена. Купи ей глобус, почитай Брема, своди в планетарий... Ей нужно общее развитие. Я уверен, что когда Таня закончит гимназию у нее будут все возможности поступать в университет. Она сможет стать инженером,  математиком, архитектором, или, на худой конец, доктором. Неужели ты думаешь, что наша дочь будет шить себе платья сама? Ведь начался двадцатый век. Ничто теперь не помешает образованной женщине заниматься самым интересным делом, каким ей  вздумается. Только представь - когда она закончит университет будет тысяча девятьсот восемнадцатый год! А когда она войдет в мой возраст, на календаре будет тысяча девятьсот тридцать седьмой! Вряд ли тогда она найдет повод воспользоваться иголкой. Впрочем, тебе виднее... Я просто полюбопытствовал.

Мария Дмитриевна улыбнулась и помешала мужу чай в чашке своей ложечкой.

Кто бы мог подумать!

Еще совсем недавно мне казалось, что меня трудно удивить. Вроде я знаю  самые главные закономерности, двигающие нашу вселенную. Понимаю, отчего изменяются фазы луны, как действует парасимпатическая система, чего там положено говорить про электромагнитные поля и какая связь между мелкой моторикой и развитием речи у детей. Не говоря уж о том, что материя первична, а сознание, как всегда, вторично.
И я закоснела в уверенности, что не знаю только деталей, а по большому счету, мне все  в мироздании вполне понятно. Струны там... Или посттравматический синдром.
И вдруг... Вообще я избегаю этого сюжетного хода. На пари, никто не найдет в моих рассказах никаких внезапностей. Однако случилось, что я познакомилась с милой женщиной, известной миру, своими переводами из Катула. И от нее узнала совершенно новое.
Оказалось, люди не родятся одинаковыми и, тем более, равными. Совершенно невозможно создать Лицей, в котором из всех детей воспитают Лидеров Нации, как предполагал Александр 1. У каждого человека (даже новорожденного) есть набор из четырех свойств, который он пронесет неизменными в своих соотношениях от младенчества до смерти. Условно на русском языке эти свойства называются "физикой", "логикой", "эмоцией" и "волей". Они и в самом деле имеют некоторое отношение к бытовому значению этих слов. Есть тесты, которые позволяют квалифицированному специалисту определить для любого, в какой последовательности идут у него эти атрибуты. Например, тот кого судьба наделила  четвертой волей, никогда не сможет и не захочет быть лидером не только нации, но даже загребным в академической восьмерке. Обладатель второй эмоции со второго класса смешно пародирует учительницу и может с полной искренностью убедить вас, что белое - немножко черновато. Третья логика заставляет человека всю жизнь сомневаться в том, что он компетентен, ставить такую компетентность превыше всего остального и волноваться, когда речь заходит о диссертациях и олимпиадах. А вторая физика влечет учить тому, что умеет сама. Причем, не обязательно в школе - в спортзале, на кухне, в армии, в походе, за рулем и в гериатрическом отделении. Всю жизнь, от первых самостоятельных шагов и до полного маразма...
Для меня это стало открытием. С помощью энтузиастов и адептов типологии я начала понемножку понимать своих близких и самое себя. Очень трудно простить человека, который в своем высокомерии не только не слушает ваших доводов, но и не дает себе труда выдвинуть свои. Он так уверен, что знает Правду, что даже не собирается спорить о ней. Невозможно терпеть его заносчивость, если только вы не знаете, что у него Первая логика и, значит, он и не умеет спорить, и не видит в этом никакой необходимости.
Я стала прощать Третью эмоцию, от которой не дождешься  ласкового слова. Сюси-муси ей противны и что она там себе чувствует, так и останется непонятным тем, чья первая эмоция заставляет их ставить восклицательные знаки в каждом третьем предложении!
А кроме того я обнаружила что-то смешное: есть люди, которые органически неспособны выслушать хотя бы в самых общих чертах идею изложенную выше. Они начинают ее яростно критиковать не дослушав даже второго предложения. Их нельзя не только убедить, но даже ознакомить хотя бы с несколькими вводными понятиями психотипирования. Я очень люблю их несгибаемую позицию. Как каждый любит, когда его драгоценную теорию подтверждают ее непримиримые противники.

Слова

Я люблю слова. Больше, чем вещи, зрелища, пейзажи, музыку. Примерно, как картины из хорошего музея. Вот такие:

                                                       

Но картины это так - случайный пример... А  слова доставляют удовольствие всегда, и за ними не нужно ездить в музеи.

Вслушайтесь, как звучит: "Милостивая государыня!" - простое обращение приказчика галантерейной лавки в письме к покупательнице тесьмы и позумента.  "Милостивая государыня! Направляю вам счет на покупки, сделанные вами в нашей лавке на той неделе. Соблаговолите оплатить до конца года. Надеемся на ваше  благосклонное внимание к  новым товарам, полученным вчера исключительно из Парижа."

Или слово "Бархат".  В нем и выдох восторга и шершавая шелковистость. А что за прелесть слово "Гравюра"! Звук "Ю" обещает тонкость линий и изысканность исполнения. Или "сундук" - в самом слове  звук захлопнувшейся крышки, надежность сохранности и даже, мнится, безвозвратность канувшего туда золотого. И это только русские слова.

А ведь есть и испанские - торжественные и прекрасные : Padre, agradecimiento, dios.

Чудесное грузинское слово мандилосани.
Не то, что вы вообразили, а как раз наоборот, благородная дама (дословно - укутанная в мантилью). Тут слышна утренняя свежесть, (дила-утро), величавость осанки, неторопливая походка и уверенность в себе.

Иврит - безбрежное море прекрасных простых слов с остатками древних смыслов. "Я сегодня во второй смене" - מישמרת שניה - вторая стража. Без меча и копья (а у копья какое славное звучание - кидон). Но все же на посту!
אדוני הנהג - господин мой, водитель автобуса.
בעלי - мой муж, владелец, хозяин, господин, тот, кто меня... черт его знает, как это сказать на литературном русском языке

Прекрасные краткие английские слова, которые переводить на другие языки во всех их значениях - листы исписать... bussines, mean, right. Дивное новое звонкое и, кажется, самое главное на Земле слово "гугл"

Играть в слова можно бесконечно. В точности "Игра в бисер" - может происходить на всех уровнях, вплоть до заоблачного.

А вне игры и радости, что она приносит, от слов пользы мало...

 - Мне больно!, - и ничего это не изменит. В лучшем случае скажут: "Прими лекарство"
- Я тоскую! - нет ответа
- Мне страшно! - "Ах, оставь, ради бога"
- У меня нет денег! - "Постараемся что-нибудь придумать... Возьми ссуду в банке?"
- Я люблю тебя! - "Ну зачем ты так ставишь вопрос?"
- Я тебя видеть не могу! - "Не сердись, пожалуйста, сейчас пойду вынесу мусор"

И только одно великое истинное достижение двадцать первого века:
- Я голоден! - "Сейчас сделаю тебе омлет!"

Об укоризнах

Вообще я благосклонно отношусь к роду человеческому. Но к некоторым лучше, чем к другим. Если человек (для определенности мужчина) умен и дружелюбен, мою симпатию он уже заработал. Если еще и добр — он мне нравится. Добавим чувство юмора — как раз из этого материала сделаны мои друзья. Вообразим сверх того, что он интеллектуально возвышается надо мной, как жираф над осликами — я люблю такого человека и готова идти за ним, как дети за дудочником из Гамельна. И хотя для меня всего этого совершенно достаточно, идеалом признан не  мой избранник, а другой, чье имя "рыцарь без страха и упрека".

Ибо они очень немногочисленны в нашей вселенной. Бесстрашие еще ладно! Я вообще не боязлива, хотя по большей части из-за легкомыслия и слабого воображения. Подлинного бесстрашия не видела никогда, слабо его воображаю и от этого не умею по настоящему ценить. А вот "без упрека" — мне совершенно понятно. Это вершина человеческого духа. Я и сама всю жизнь удерживаюсь от упреков, но те, от которых не сумела удержаться, будучи записанными, составили бы многотомник размером с Большую Советскую Энциклопедию.
Тут и "если бы вчера лег вовремя, сегодня не опоздал бы в школу" и "не надо было бросать куклу на пол", и "как ты мог подумать, что я..." и "неужели ты не читал эту книгу", и  "ты утром сказал такое... Нет, я не могу это повторить... А ты вообще не заметил..." и даже "незачем  делать измерения, если немедленно не проанализировать результаты".
Для примера приведу коротенькую историю, которую наблюдала, затаив дыхание.
Моя дальняя родственница Лейла собиралась замуж. Стремясь подготовить жениха к роли идеального мужа, она пилила его день и ночь. В основном, укоры имели два направления: его мама и его заработки. Мама недостаточно ценила свою будущую невестку, а жених слабо  защищал ее от маминых обвинений. По этому поводу Лейла в моем присутствии рассказала ему притчу о своей подруге. У подруги были похожие обстоятельства. Мать ее молодого мужа позволила себе нападки на нее. "И тогда,  - Лейла возвысила голос, - он схватил телефонный аппарат... И разбил о голову матери!" Я ахнула от неожиданной концовки, а жених среагировал вяло. То-ли слышал историю не в первый раз, то-ли вообще думал о своем и пропускал слова нареченной невесты мимо ушей.
Вторым направлением была ее настойчивая рекомендация устроиться еще на одну работу, хотя бы на полставки. Жених по этому поводу твердо сказал, что вечера у него заняты - он пишет повесть. Лейла задумалась. "Ну что же, сказала она, поразмыслив, - мы пошлем кусочек, который ты уже написал в "Юность". Если они ответят, что у тебя есть талант, то ладно! Пиши! А если нет, то устраивайся на вторую работу"

С тех пор прошло тридцать лет. Лейла до сих пор незамужем. К сожалению, я не помню фамилию ее жениха. Может, это был Пелевин, или Сорокин, или даже сам Быков... А может у него действительно не было таланта и он смело мог устраиваться на вторую работу. Теперь уже не проверить.

А рыцарь вернулся из крестового похода, встретился со своей дамой и не сказал ей: "Изольда, как ты могла? Я освобождал Гроб Господень, а ты, оказывается, в это время развлекалась со своими пажами"

О плотских утехах

Жофруа Рюдейль влюбился в Мелисанду Триполитанскую. Не то, чтобы он с ней встречался - разумеется, нет. Но много слышал о ее красоте и добродетели, а когда увидел ее портрет, совершенно утратил душевное равновесие. Все остальные женщины показались ему невзрачными и не интересными. Портрет не сохранился, но он был примерно такой. Жофруа написал о своей возлюбленной множество стихов, однако они не утолили его тоски и он вынужден был пуститься в опасное  путешествие, чтобы приблизиться к своему идеалу и, может быть, завоевать ее ответную любовь. Путешествие было длинным и томительным. Страсть и морская болезнь трепали отважного трубадура. Он худел, бледнел и покрывался холодным потом. Это были клинические признаки настоящей любви ( и лимфомы Ходжкина). Когда корабль вошел в гавань, жизнь в менестреле еле теплилась. Мелисанда получила известия о влюбленном в нее поэте, который причалил в порту, успела взойти на корабль, увидеть умирающего и полюбить его всем сердцем.

Читатель заметил, что все вышесказанное не имеет никакого отношения к сексу. Сексом Мелисанда занималась с мужем. Исключительно для продолжения рода. Дело это важное и серьезное, как деньги и сельскохозяйственные работы. К стихам, портретам и воздыханиям отношения не имеет.

Данте никогда не прикасался к Беатриче - это было лишнее. Для всяких телесных грубостей у него была жена, которой только бездушный идиот стал бы посвящать стихи. Она исправно рожала ему детей и преумножала его имущество, пока он, потрясенный своей великой любовью, создавал литературный итальянский язык, метался из города в город, был изгоняем, писал божественные стихи, боролся за свои гражданские права и умер с именем Беатриче, почившей на тридцать лет раньше него.

Петрарка дважды разговаривал с Лаурой: один раз, когда ей было восемь лет. А другой - когда просто поздоровался с ней на улице. Этого было совершенно достаточно чтобы всю жизнь писать о любви к ней. И после ее смерти он продолжал творить сонеты и канцоны, нисколько не компрометировавшие эту достойную даму в глазах ее одиннадцати детей, множества внуков и бесчисленных правнуков.

Ромео добрался-таки до своей Джульеты, но что вы хотите от четырнадцатилетних детей, не умеющих отделить любовь от телесного влечения и отчаянно желавших соединить то и другое  даже в ущерб серьезным интересам семьи. Описал все это безответственный шалопай, чьи представления о долге были туманны, а сексуальная ориентация так и осталась  непонятной до сих пор.

И через триста лет любовь Эммы Вудхаус или Элизабет Беннет связана исключитально с душевными качествами знатного джентльмена и его манерами. Он может быть некрасив, но обязан проявлять чуткость и утонченность, и тогда любовь дамы останется за ним. А брак и физическая близость  свершатся согласно имущественным соображениям и не будут описаны в искреннем и благородном романе мисс Остин.

Занятно, что, когда пришла эпоха, в которую любящих ничто не останавливает от полного удовлетворения всех своих стремлений, когда секс стал темой искусства, более популярной, чем идеальная любовь, когда совокупление на экране так же навязло в зубах, как кадры нарушения "режима прекращения огня" в Донецкой области, люди не сделались счастливее. Браки по любви, подкрепленные полным раскрепощением сексуального поведения,  распадаются так же успешно, как и браки по расчету.

Счастье редкий гость на этом свете.

Мои первые книжки

История не хуже любой другой.
Психолог, который лечил меня от депрессии после того, как Лева умер, почти ничего не говорил. Я приходила, садилась в свое кресло напротив него. Он улыбался и подставлял мне коробочку бумажных носовых платков. Потом для затравки произносил что-нибудь нейтральное - вроде: "Устаешь на работе?"
И все! Дальше я говорила и плакала сама, без чьей-нибудь помощи. Рассказывала, что устаю ужасно. Раньше Лева помогал, показывал, а теперь - сама, как умею. Под свою ответственность.

И с сотрудниками трудно... Каждый  сделал что-то особенное, пока он болел. Вообще они работают хорошо, но когда Леву лечили - всю душу вкладывали. Каждая сестра, каждый врач сделали для нас что-то такое, чему нет компенсации. Я осталась должна. В глубоком долгу перед всеми.
Психолог молчал и только подкладывал новую коробочку платков.
Интересно, что вне сеансов я плакать совершенно не могла. На душе серо, тускло и безвидно. Поплакав у психолога, выходила почти счастливая, с облегчением и каким-то подобием надежды.
К следующей неделе я ждала сеанса с нетерпением.
Один раз рассказывала ему, идолу молчаливому и улыбчивому, что Лева никогда мне не снится. Ни разочка! И вспомнить его молодым не могу. Как будто вся наша жизнь это только четыре последних года после диагноза.
Психолог поскучнел, зашебуршился в своем кресле, записал что-то в тетрадочку, в которой строчил все время пока я рассказывала про свое, обыкновенное женское, и предложил: "Может ты про него напишешь? Про вашу жизнь, про важные события?"
Я прикинула, как  приду домой, сяду за стол, возьму из стопочки клетчатый листок и напишу... Какое первое слово я напишу? Со всей очевидностью стало ясно, что в русском языке такого слова нет.

Прошло несколько лет. Я уже ходила на кладбище только раз в неделю. О трех месяцах бесед с психологом вспоминала безмятежно. Плакать не получалось - да не больно-то и хотелось. Я открыла себе страничку в Живом Журнале, потому что очень любила тогда Акунина и все его затеи. Он назвал Благородным Собранием своих комментаторов и я сунулась туда, хотя вообще публичность мне была чужда и неприятна.

Открытый журнал манил что-нибудь рассказать, и я стала описывать наиболее экзотичных из своих сотрудников по больнице. Несколько читателей случайно забрели ко мне и похвалили. Это оказало огромное, совершенно несообразное влияние на мою писательскую потенцию. Я разразилась десятками рассказов. Самые лучшие, смешные и знакомые наизусть Левины байки излились в тексты.
Теперь эти тексты читали уже несколько десятков человек. Некоторые даже говорили, что мне следует издать книжку. Я, разумеется, не приняла этого всерьез. Но всякое событие в жизни стало выстраиваться в моем воображении в форме рассказа. Какие-то смешные обстоятельства оказались совершенно непригодными для литературизации, а другие, вполне заурядные, обрастали подробностями и встраивались в рамки, сделанные из других материалов, другого времени и других ощущений. Рассказов уже было больше двух сотен.
Однажды я познакомилась с настоящим писателем. Автором множества трудных романов, переведенных на всякие языки. Даже на китайский. Он прочел со скучающим видом пяток моих рассказов и сказал скрипучим голосом: "Да, это литература. Из этого надо сделать книгу. Ее можно и не издавать, но сделать - вы обязаны. Книга - это не сумма рассказов, а объект культуры"
Я очень испугалась провиниться перед культурой.
Так появилась моя первая книжка

Мне предоставлена блестящая возможность участвовать в публичной дискуссии между двумя образованными, интеллигентными и воспитанными женщинами. Причем, как это ни неожиданно для меня, я даже буду одной из них! И тема дискуссии исключительно привлекательная - талантливы ли женщины в той же мере, как мужчины.
Те возможные читатели, которым знакомы мы обе, сразу предположат, что ответ мой будет много короче, чем умный, живой и задиристый текст Рахель Торпусман. Ну просто потому, что, если собрать все на свете, что я могла бы сказать за всю жизнь по всем вопросам, и напечатать крупным шрифтом в два интервала, оно все легко поместится под обложкой небольшого однотомного романа, выпущенного издательством АСТ. Поэтому без дальнейших предисловий – к делу!
По существу, Рахель имеет две претензии: она считает, что неправильно мое тайное (и даже явное) согласие на несправедливое распределение домашних обязанностей в семье. И она находит, что я недооцениваю гениальных женщин, уже проживших свои жизни и продемонстрировавших миру блестящие дарования. Есть и третье легонькое обвинение – автор хочет, чтобы я учла, как сложно было женщине добиться признания в неравноправном обществе. Третье я оставлю без ответа – ведь и Ломоносову было нелегко, и Эзоп родился рабом, и Гомер был слепым побирушкой.
По первому пункту обвинения, я склонна согласиться. Если не душой, то хоть умом. И даже расскажу интимную тайну, отчего мое подсознание  до сих пор считает, что именно я должна была после работы приготовить обед, вымыть посуду и подмести полы.
В молодости я, как и все остальные девушки, хотела выйти замуж: иметь мужа, детей, свою квартиру, принимать своих гостей и быть хозяйкой в своем жилище. При этом, я совершенно не понимала, отчего мужчина мог бы хотеть иметь семью. Утратить свободу, отдавать свою зарплату, просыпаться ночью от детского крика, ладить с тещей, чинить краны, нанимать летом дачу, и обсуждать с женой, в какой цвет красить стены…
Мне казалось, что мужчина идет на все это исключительно из симпатии к девушке и только ради ее удовольствия. Согласитесь – по крайней мере он имеет права получить свой ужин и не обременять себя домашней работой? Со временем я с изумлением убедилась, что мужчине тоже нужна семья. Что он любит детей и всерьез озабочен цветом стен и приемом гостей. Оказалось, что и секс имеет некоторое значение, и в благополучной семье он достается мужу легко, безопасно и не унизительно. Рассудок понял, что сделка бракосочетания обоюдополезная, но инстинкт, приобретенный в отрочестве и ранней юности, сохранился неизменным.

Теперь осталось уладить вопрос женской гениальности. Тут мы вступаем в область семантики. Я называю гениальностью совершенно исключительную и несоизмеримую ни с чем одаренность. Не большие успехи в науке или искусстве – они, конечно, доступны женщинам, смешно было бы и спорить. А прорыв в четвертое измерение. Бах! Микельанджело!! Пушкин!!!
И кто она? Кто эта женщина?  Не могу оспорить только одно имя - Сапфо.
Кажется, она была гениальна. Так же, как Афродита была прекрасна, а Артемида невинна. В рамках мифов и легенд, переложений с языка на язык, впечатлений потомков о рассказах предков.
Боюсь, что это слишком шаткий пример, чтобы, основываясь на нем сделать вывод, что Гениальность доступна и женщине. Может это генетический дефект хромосомы Y, которых у женщин вообще нет? Впрочем, и этому не существует никаких доказательств. Довольно опасная связь. Исключительно полемический задор

Tags:

Я помню запах земляничного мыла. Ничего земляничного в нем не предполагалось, кроме красивой бумажной обертки, но альтернативой ему было мыло хозяйственное. Противное, бурое и какое-то бугристое. Запахи детства были не очень приятные. Сорный ящик в подворотне, белье, замоченное в лохани со стружками натертого на терке хозяйственного мыла, пассажиры в трамвае, дощатая уборная на даче, ихтиоловая мазь и капли датского короля. Хотя, конечно, во дворе цвела акация, в нашем палисаднике расцветали маленькие нестойкие, но потрясающе душистые розы, а после коротенького дождика асфальт пах прибитой пылью, и это был  запах свежести, свободы и счастливого ожидания.

Замечательно пахла мамина розоватая пудра. Вместе с пуховкой она хранилась в хрустальной пудренице на трюмо - ничего портативного тогда еще не придумали. Под пару ей был хрустальный пульверизатор.
Вещи имели вес и устойчивость. Их не предполагалось таскать с собой в сумочке - ну разве что помаду. Тюбики помады очень яркой и нестойкой были у всех бабушек и их подруг. Кроме того, все настоящие дамы имели флакончик духов "Красная Москва" и флакон побольше одеколона с таким же запахом и названием. Наверное, одеколоном душились каждый день, а духи использовали только для важных случаев.

Когда я заканчивала школу уже появился стиральный порошок "Новость" и душистая иностранная пенная жидкость для ванны с волшебным названием бадузан. Бутылочка была пластмассовой, в форме кораблика или утенка. Она плавала в ванне, об нее нельзя было удариться. Даже если уронить ее на ногу, было не очень больно. Она не разбивалась, падая на пол - это был флагман Нового времени.

Дальше жизнь изменилась неузнаваемо. Люди, купающиеся каждое утро, разительно отличаются от тех, кто ходит в баню раз в неделю. Запах тела стал замечаем и неприличен. ТЭЖЭ -трест эфирно-жировых эмульсий - так нежно  и с французским акцентом называлось объединение, выпускающее всю советскую парфюмерию, выбросил в магазины аэрозоли-дезодоранты. Нет слов - пахли они довольно противно. Особенно, когда употреблялись вместо душа. А все же это была последняя четверть двадцатого века... Кажется, все города мира теперь пахли примерно одинаково.

Я уже училась в университете. У меня было два, или даже три маленьких флакончика духов: не какая-нибудь сладкая "Кармен", или "Красный мак", а нежные "Белая сирень", "Ландыш серебристый" и таинственный крошечный
аэрозоль "Быть может". Однажды мама мимоходом сказала, что душиться  надо всегда одними и теми же духами. Чтобы тот, кому я нравлюсь, чувствовал мое приближение еще не увидев меня. И я поверила, что могу и должна нравиться.

Потом, конечно, лучший запах, какой припоминаю, - запах грудного младенца. Его не опишешь. Он идет в комплекте с нежным гулением, перевязочками на локотках и запястьях и деловитым чмоканьем маленького ротика, сосущего грудь

В Израиле Лева покупал всегда один и тот же одеколон. После бритья наливал по капельке на каждую ладонь и морщась, быстро и сердито растирал лицо. Запах был  самый правильный. Горьковатый, уверенный, мужской.

Несколько лет назад, выбирая зятю подарок, я наткнулась на знакомую бутылочку.
Ужасно  обрадовалась. Думала, что вот-вот снова почувствую тот самый запах. Сильно разволновалась.

Они сказали, что это устарело... уже никто таким не пользуется. Надо будет поменять. Хорошо, хоть есть талончик на обмен

Tags:

Подарок на свадьбу

У царя Берендея родилась в добрый час маленькая дочь-царевна. Пока была младенцем – все бы ничего. А чуть у нее молочные зубки выпали – все в тереме забеспокоились. Мамки вообще сон потеряли. А и простые псари да рынды – и те в затылке почесывали. Уж такая девочка росла – на диво! Собой красавица, поет, как иволга. Буковицы рисует золотом да алым. В горелки первая. И нравом, что твой ангел небесный.
За кого же ее, такую, замуж отдавать? Это где же такие королевичи водятся, чтобы ей пришлись ровней? Искать начали, когда царевне было восемь. И что вы думаете? Нашли!
И красавец, и витязь, хоть куда. Поет славно, на лире себе тихонько подыгрывает. И семья приличная. Папа – аглицкий король Артур. Мама – королева Дженивера.
Обо всем сговорились. Начали ладить свадьбу.

Тут все Берендеево царство встрепенулось. Это какие же подарки нужно дарить молодым да по такому торжественному случаю? Бояре стали разыскивать резчиков и заказывать ларцы, чтобы наполнить их лалами да яхонтами. Купцы наняли наилучших охотников. Набить такого пушного зверя, чтобы шубы жениху и невесте построить невиданные. Поверху крытые китайскими шелками, а внутрь куницами да соболями бесценными. Из Индии, слышно, слонов отправили в подарок пешим ходом. А у англичан Мерлин, знаменитый волшебник, небось готовит неслыханный подарок – как бы нашим лицом в грязь не ударить…
Для такого обсуждения и собрались тайно главный Леший Берендеевых лесов, двое Водяных, знатные Домовые из царских палат, несколько Кикимор запечных и болотных, ну и, само-собой, Баба Яга. У нее-то для конфиденциальности и собрались. В избушке-на-курьих-ножках. Сама Избушка тоже имела право голоса: нет-нет, а чего умного скажет – не гляди, что без головы.
Для начала придумали вышить скатерть. Поручили Марье Искуснице. Велели, чтобы она все царство Берендеево отразила в соразмерной пропорции. Марья начала было кочевряжиться, мол откуда ей знать те пропорции, она, мол, сроду из своей деревни не выходила. Где какие горы, где какие моря – слыхом не слыхивала.
Тут налетели гуси-лебеди, стали ей рассказывать, где чего. Но Марья с чужих слов не согласилась. Пришлось сажать ее в ступу и устраивать обзорную экскурсию над всем государством. Она и тут привередничала – требовала, чтобы ступа летела пониже, ей-мол нужно и ручейки досмотреть в подробностях, и флору с фауной зарисовать угольком и общее представление о климатических условиях впитать накрепко. Насилу управились.
Отправилась Марья ткать скатерть да вышивать на ней карту всей страны. Обещалась к утру закончить.
Тут-то самое главное и осталось напридумывать. Ну, не подаришь же молодым простую скатерть. Каким бы волшебством ее наделить? Поначалу думали сделать скатерть пятно-отталкивающей. Чтобы она вовек не пачкалась и в стирке не нуждалась. Да ведь дарят-то всегда чистое и новое. Так что этим никого не удивишь. Была еще мысль, чтобы скатерть появлялась по требованию. Вот был просто дубовый стол, хозяйка пальцами: щелк! А на столе уже скатерть невиданной красы. Но и этого показалось мало. Тогда решили, чтобы со второго щелка пусть бы на скатерти появлялись всякие яства да напитки. Тут дело пошло куда веселее. Только и осталось, что утвердить меню да название. Назвали, конечно, скатертью-самобранкой. А яства стали придумывать наперебой. Перво-наперво, запечная кикимора замесила теста дрожжевого на скорую руку и изжарила на бабиной плите кругленький толстенький, духовитый весь в дырочках – как же его, блин, назвать то? А вот так, блином и назовем, - порешило собрание. Леший тут же к блинам меду из колоды выставил, домовые – сметанки свежей, водяной - икорки осетровой, севрюжей да белужей. Получилось и ярко, и вкусно, и аппетитно. Ну, дичь, конечно нажарили: тетеревов там, фазанов с перепелками. Стерлядь, само-собой. Ну и пирогов с зайчатиной. Капустки, там, квашеной с брусникой – без этого никак нельзя! Лебедей было поставили, да они жестки оказались и рыбой приванивали, так что лебедей похерили. Зато расстегаев с вязигой придумали ловко. Сами же и умяли. Так что для макета пришлось еще пару десятков сотворить и горяченькими на бабий стол выставить. Вроде, с едой получилось неплохо. Чего бы еще? Тут Избушка изощрилась и сотворила кулебяку, да завернутую на четыре угла: с мясом, капустой, грибами да лососинкой. Ну вот! Теперь ни перед каким Мерлином не оплошаем! С посудой расстаралась Яга – ендовы лаковы, блюда все серебряны, а которые под дичь и стерлядь, так, даже и золотые!
Только и осталось придумать, чем запивать. Настоек и водок всяких и придумывать нечего, знай выставляй на стол. А вот легкого питья, чтобы невесте было чего отхлебнуть – тут и запнулись. Не водой же поить красавицу и умницу. Только одна русалочка, которую и не звали, а просто позволили примоститься на сундуке, голос подала. Придумала для радостного случая квас делать из ржаной муки и солода. Сей же час и остальные налетели – каких только квасов не наделали: и с пахучими травами, и на меду, и с березовым соком, и с ягодами. Расставили кувшины да братины – наглядеться не могут.
Меню скатерти-самобранки утвердили единогласно!
А Мерлин – что ж? Подарил меч-кладенец. Всего-то и делов…

Коробочка монпансье

Отцы ели кислый виноград,
а оскомина на зубах у детей.
Ихезкиель

Нельзя сказать, что в детстве нам не хватало сладкого. Бабушка пекла пироги с фруктами или с повидлом. На Новый год во всех домах делались гозинаки  В кондитерской на углу Кирочной продавалась када.  А в магазине "Бакалея-гастрономия" дошкольникам покупали подушечки. Кроме того, гости приносили детям нугу с орехами, и очень часто кто-нибудь одаривал горстью мятных конфет в бумажках или даже барбарисок.
Но хотелось монпансье. Это было маленькое состояние. Сама коробочка уже представляла собой имущество. В ней можно было что-нибудь хранить - например фантики от шоколадных конфет, а особенно фольгу, в которую они были завернуты под фантиками. Ее старательно (неизвестно с какой целью) разравнивали ногтем среднего пальца, множество раз выглаживая на столе. Потом... что делать с ней потом было непонятно. Коробочка из-под монпансье была идеальным решением. Но я начала с конца. Вначале коробочка была закрыта
. Ее нужно было рассмотреть со всех сторон: на крышке была красивая картинка. Однажды даже символ Фестиваля. Цветочек с разноцветными лепестками. Прелесть! На донышке тоже было написано интересное. Например, про сказочную Бабаевскую фабрику. Я уже была большая, умела читать и ни в каких бабаек не верила, тем занимательнее было свидетельство, что кое-какие конфетные бабайки все же существуют. Потом коробочку открывал кто-нибудь из взрослых. Внутри было разноцветное сокровище. Лепешечки разной формы и размера, обсыпанные сахаром. Сиреневые, зеленые, алые и желтенькие. Полупрозрачные и заманчивые. Выбор за мной! Можно начать со сладкой красненькой, или кисленькой желтой. Посасывать ее переворачивая во рту и касаясь зубами то плоского, то острого края. Потом, не удержавшись вынуть изо рта грязными пальчиками и посмотреть сквозь нее на солнце. Снова сунуть в рот и долго облизывать ликие пальцы сладким языком, что не делало их ни чище, ни менее липкими. А в коробочке еще много разного и чем меньше остается, тем лучше и звонче она гремит, если потряхивать ее в такт какой-нибудь мелодии, или просто так, из озорства.
Потом я стала взрослой и монпансье исчезли из моей жизни. И все хотелось объяснить внукам, что это была за радость - да где уж мне! Я и слов-то таких не знаю на иврите, а они на русском. Пока я не увидела в магазине коробочку. Круглую, жестянную, а на крышке клубничка с двумя листиками. Я конечно принесла ее своей маленькой внучке. Внутри оказались совершенно одинаковые синие таблетки размером с пуговицу от пальто и толщиной с полсантиметра. .. Вместо восхитительного разнообразия - казенный порядок. Что-то вроде полупрозрачных шашек. Моя девочка смотрела на них без воодушевления, но все же, поддавшись моим поощрениям, сунула одну в рот. Что-то отвлекло ее в этот момент, она сделала глотательное движение и отвратительная стеклянная блямба неудержимо проскользнула внутрь.
Это было ужасно! Больно и страшно. И бесконечно долго... Может быть, около часу прошло, пока эта дрянь растворилась и утихли острая боль и спазмы. И еще час, пока мы все немного успокоились и убедились что малышка может глотать, что слезки просохли и с нашей жизнью не случилось ничего ужасного. Еще через час моя маленькая мисс деликатность сказала мне: "Наверное, эти конфеты были хорошие, просто я не умела их правильно сосать"
Я осталась ночевать у них. Руки уже не тряслись, но за руль садиться все же не стоило. Лежала на узкой кровати в кабинете у моей дочери и думала, что, может, не надо Пушкина, свекольника и маленькой елочки, которой холодно зимой... Моцарта, балета и кубика Рубика... Может, оставить им те радости, которые нравятся им самим...
Ничего мне не помогло. Инстинкт сильнее логики. Утро мы начали с Мухи-Цекотухи. Я читала, как будто в первый раз: "зубы острые в самое сердце вонзает и кровь из нее выпивает". Ужас! Почище тех гадких леденцов

Скандал

Было мне лет семь, когда сын соседей, живущих за стеной, женился и привел к родителям жену Лялю. Она была беленькая, голубоглазая. С нежными ручками. Безымяный пальчик и мизнчик на обеих руках были присогнуты и являли воплощение изящества. Мне вся эта хрупкость, вместе с именем, и наманикюренными пальчиками, казались подходящими для одних только принцесс.
Других аристократов в нашем дворе не водилось и сравивать было не с кем.
Свекровь Лялина - тетя Хая, была женщина незлая и лишенная ехидства. Маленькая, полная, очень подвижная, она считала естественным смыслом своего существования
поддержание безупречной чистоты. Дома это было проще. Поэтому много внимания тетя Хая уделяла крыльцу, дверной ручке, наружным поверхностям оконных стекол, блеску толстеньких листов алоэ, стоящего на специальной подставке у дверей, и прилегающей к ее ступенькам части двора, которую мела с остервенением по многу раз на дню.
Появлению невестки она простодушно обрадовалась, предполагая, что у нее теперь будет рьяная и преданная помощница. Но что-то не сложилось. У Ляли были другие идеалы.
Однажды я делала уроки за обеденным столом и слышала, как всегда, невнятное бубнение за соседской стеной. Постепенно звуки голосов стали громче и выше. Тетя Хая и Ляля ссорились. Я уже слышала слова. Речь шла о чистоплотности. Динамика разговора отвлекла меня от прописей. В интонациях появились нестерпимые визгливые нотки. Слова... слова стали невыносимыми. Я не все понимала, но в них было что-то абсолютно неприемлемое. Я уже приникла к перегородке, у меня уже лились слезы, я боялась пропустить хоть звук - за стеной творилось что-то невероятное. Мне нельзя было уйти. Кажется, я думала, что немного сдерживаю их своим присутствием.
Когда бабушка вернулась с базара, у соседей уже утихло, но я все еще всхлипывала. Она выслушала мой посильный пересказ и сказала, что это называется "скандал". Бабушка легко объясняла разные сложные вещи. Например, когда я в своем неумеренном и неконтролируемом чтении наткнулась на слово "порнография", она объяснила, что так называются картинки, на которых люди с голыми попами. Меня это объяснение удовлетворило на долгие годы.
Вернемся, однако, к скандалу. В нашей семье случались ссоры и громкие голоса. Мне случалось быть и битой, но визга и неприемлемых слов у нас не водилось.

Мне всегда казалось, что моя нервная система не может выдержать напряжения, возникающего в поле настоящего скандала. Это так и есть. Даже скандалы в сетях вызывают у меня сердцебиение, сухость во рту и приближающиеся слезы. Что-то вроде реакции аквариумных рыбок на близкое землетрясение. Бестолковое смятение.

Однако, в моей биографии есть настоящий скандал, в котором я принимала полноценное участие. Дело было так.
Я тогда служила начальницей. Возглавляла группу из трех человек "контроля качества разработок"  Научно-Технического отдела довольно секретного института, разрабатывающего микросхемы. Наш отдел занимался прогнозированием развития тематики института на ближайшие двадцать лет. Причем контрольные цифры нам присылало Министерство. Оно-то твердо знало, сколько и каких микросхем мы разработаем к двухтысячному году. Наше дело было разбивать грядущие достижения по годам и кварталам и своевременно отсылать в Москву разнообразные документы, отражающие многочисленные грани этого процесса. Иногда, меня призывали в Министерство Среднего машиностроения на Семинары по Качеству разработок. Так что я была специалистом, весьма сведущим в этом вопросе. Машинистку отдела звали Жоржеттой. Она была худая, ломкая, смешливая и крикливая незамужняя женщина лет сорока. Двигалась быстрой изломанной походкой. Казалось, в ее скелете намного больше суставов, чем у других.
Однажды она напечатала мне какую-то бумагу, а я, глубоко поразмысливши о судьбах советской электроники, решила внести в нее изменения. Жоржетта просмотрела новую версию и сказала, что это ерунда. Она этого печатать не станет. Я принялась
объяснять суть проблемы. Она стояла на своем. Гнев охватил меня: я была знатоком вопроса и на служебной лестнице возвышалась над ней, как Леголас над Глоином, сыном Гроина.
-Хорошо! - сказала я, - сама напечатаю! Она уселась на стул за машинкой и ответила, что пока она здесь машинистка, никто не смеет печатать на ее машинке.
Ярость подхватила меня и понесла неизвестно куда. Возможно, я и повизгивала - не берусь отрицать, все было размыто потоком неконтролируемых и поэтому отрадно возбуждающих эмоций. Слов никаких не помню, но я схватила ее за тощие плечи, сдернула со стула, уселась на него сама и напечатала с тысячью ошибок заветный листок, в который упиралось все благополучие Советской науки и техники до конца тысячелетия.
Может эти ошибки и послужили причиной того, что мы не выполнили взятые на себя обязательства. В результате институт вообще закрылся, министерство перепрофилировали, Советский Союз распался, случился дефолт  и Крым заблудился на просторах геополитики. А в Грузии произошла Революция роз. Кто знает? Эффект бабочки...

Замок

Домовой попал во Францию по собственному недомыслию. Когда Дунюшку отдали замуж за французского хлыща, он с горя почти потерял рассудок. Потом выпил меду, сколько душа запросила, добавил бражки и понял, что не покинет любимое дитя, которое качал в колыбели. Припомнил, как приглядывал, чтобы на речном бережку песок не попал ей в глазки. Как следил, чтобы каша варилась без комочков. А в молоке чтобы было много жирной пенки. Как выхватывал камушки из под ее быстрых ножек, чтобы не упала. Как не допускал к детской кровати Лихоманку. Забросил он, по правде говоря, из-за Дунюшки все свои дела. Усадьба осталась неприсмотрена. Кони неприласканы, хлеб всходил по одному только умению кухонных девок. Много, если ключница присмотрит... Да и другие дела всякие... Варенье плесневело от его недогляда. Моль в шубах обнаглела. Балясины на крыльце рассохлись, будто и нет за домом никакого надзора. А коли так, семь бед - один ответ. Пристроил он знакомого домовенка в родной терем, настращал его не лениться и справлять службу по совести, а сам примостился в сундуке с Дуниной периной из лебяжьего пуха, какую она в приданное получила, и поехал с обозом за тридевять земель.
А там замок! С башенками и подвалами, с балюстрадами да коридорами, с залами и люстрами по сту свечей для парадных случаев. И вот ведь непонятно - баньки простой во всем замке нет, а потайных ходов аж три.
На кухне нормальной печи
не построено, а в подвалах бочек с питьями, будто уж нового урожая никогда не будет. Дуня разодета в не пойми что, ребрышки стиснуты прутьями, не вздохнуть ей, бедной.
Обвыкал с трудом. Пока суть да дело, пока по-французски наблатыкался,  Дуня состарилась и померла. Со следующими хозяевами замка Домовой почти и не знался. Жил больше на конюшне. Общался только с замковыми привидениями. Характеры у них были склочные, поганые. Один только трехлетний мальчик, которого злая мачеха утопила в реке, болтал с ним запросто. Остальные спесивились и цедили слова. На конюшне лошадей было то больше, то меньше. Однажды совсем не стало. Призраки были в сугубом волнении, даже забыли про свою гордость и рассказали Домовому, что четырнадцатому потомку Дунюшки отрубили голову на площади Свободы. Тут и кладовые опустели до последнего окорока, и в подвалах бочки пересохли. Домовой совсем заскучал, и продремал пару сотен лет только изредка поглядывая на новых хозяев и новых лошадок.
Да вдруг проснулся. Незнакомый барин стоял в дверях конюшни и говорил по-русски грозно: "Ты гляди у меня! Чтобы кони лоснились! А то и высечь тебя недолго!"
Тут он из грозного стал деловитым и спросил: "Или уволишься?"
-Да что вы, барин,- замахал руками конюх,- с такой-то зарплаты! У меня дочка в Гарварде третью степень делает по математике. Куды-ж я уволюсь?! А и посеките, коли на то ваша барская воля!
Домовой протер глаза. Он вышел из конюшни - кругом кипело строительство. На кухне сооружали русскую печь. Во дворе ладили баню. В детской няньки тетешкали маленькую девочку. Звали Дуняшей, делали ей "козу рогатую" и между собой говорили, что Замок новому русскому продавать ни за что не хотели, да уж он купил и рощи, и луга, и кусок Луары, и всех чиновников департамента земельных владений.
Домовой покачал кроватку, поправил лампадку у образов и подумал, что когда малышку поведут гулять, надо проследить, чтобы песок у реки не попал ей в глазки.

Когда-то в молодости я работала в Грузинском институте Энергетики и гидротехнических сооружений. Институт был большой. Мой отдел располагался в главном корпусе. Там же находились всякие необходимые службы: дирекция, бухгалтерия, профком, библиотека и кое-что еще, из-за чего все сотрудники Института вынуждены были иногда приходить в главный корпус. Один из таких чужаков мне очень нравился. Собственно, правильно было бы сказать иначе: я чувствовала, что нравлюсь ему. Это был симпатичный невысокий грузин, лет под пятьдесят. По моему приблизительному представлению он был заведующим лабораторией одного из отделов института, с которым у нас не было тесных связей. Так что мы встречались в вестибюле или коридоре не чаще, чем раз в месяц. Мы даже почти не разговаривали — несколько вежливых слов... Но мне было ясно, что ему приятно меня видеть. Он очень приветливо улыбался и... не знаю, как объяснить. По большей части я чувствую себя матерью, женой, инженером, еврейкой, интеллигентным человеком с либеральными ценностями или даже бывшим Председателем Совета Дружины имени Володи Дубинина.

С ним я чувствовала себя Женщиной. Тем читательницам, кто чувствует это всегда, не понять моего волнения.

Но иногда... Иногда мой Друг смотрел на меня сурово. Даже вовсе не смотрел. Это было раза три-четыре за несколько лет моей аспирантуры. Я, завидев его издалека, позволяла себе приветственный жест и широкую улыбку, а он сухо кивал и отворачивался. Это было очень обидно. Мы никак не пересекались на службе. Я не могла ему ничем досадить. Обо мне не ходило сплетен. Репутация моя была безупречна. Вернее, я была так незаметна, что никакой репутации вообще не было. Думаю, что за все годы, обо мне за моей спиной никто никогда ничего не говорил. Совершенно необъяснимой была внезапная сухость моего приятеля. К следующей встрече она бесследно исчезала и у меня, конечно, не было духа заговорить с ним и выяснить, что случилось прошлый раз.

А вот и развязка.
Тема моей диссертации — расчеты каких-то сложных конструкций неким специфическим методом, разработанным моим шефом, — должна была пройти утверждение на Ученом совете. И я пришла туда изложить суть работы. Все члены Ученого Совета были мне знакомы. И мой Друг сидел там же. Более того: их было двое. Мой приветливый друг, как всегда ласково мне улыбался и жестом показывал, что я могу не волноваться, что все пройдет отлично. А Второй, даже не очень похожий на него, сидел в углу и смотрел на меня со всегдашним сухим неодобрением. Собственно даже не на меня, а в пространство. Видимо, оно ему не нравилось. Как и все, что в нем находилось.

Как я могла не различать этих двух людей? Они были примерно одного возраста и роста. Оба носили очки. Кажется, больше ничего общего...

Такой мелкий случай, из которого видно, как ужасно подводит меня зрительная память. А может из него видно, как я невнимательна или еще что-нибудь.

Я не защитила свою диссертацию. Только и успела, что закончить все расчеты и сдать кандидатские минимумы. И уехала в Израиль.

А теперь так же успешно путаю людей в кругу своих новых знакомых. Единственное, что меня выручает, это что имена я запоминаю так же плохо, как и лица. Поэтому я не обращаюсь по имени к тем с кем не съела вместе пуд соли, и они не могут догадаться, что я спутала их с кем-нибудь другим

Инженеры

Их было трое, сотрудников Грузинского института Энергетики, тесно приятельствующих между собой. Первый - Лева, только что защитившийся и уже получивший должность Старшего научного сотрудника.
Второй Гаррик - его шеф. Человек с необыкновенной физической и психической подвижностью. Пролетая по жизни он оставлял за собой шлейф из мелких услуг и крупных одолжений. Менял в лучшую сторону судьбы приближенных, отчаянно комбинируя несколько человек, каждый из которых оставался в выигрыше. Например, обнаружил у десятилетнего сына замдиректора замечательный слух и способности к флейте. Свел его со своей любимой пожилой учительницей музыки, оставшейся без работы. Пока мальчик и старушка наслаждались обществом друг друга, достал путевку и отправил их на месяц в пансионат Авадхара, где они занимались музыкой, гуляли в альпийских лугах,  и ребенок попутно с восторгом обучался итальянскому языку. А тем временем родители устроили себе медовый месяц и сохранили свой брак, который дал опасную трещину.

Так же играючи он находил гранты и темы, которые позволяли платить зарплату достойным людям, двигавшим вперёд инженерные науки и нескольким шлимазлам, которым "тоже надо жить".
Третьим другом был Темури. Неторопливый сорокалетний грузин, носивший элегантные пиджаки и дорогие туфли. Он был бонвиваном и интеллектуалом. Приходил на работу не прежде, чем завершал
свой подробный, основательный завтрак. Булочки были тёплыми, масло не слишком мягким. Красная икра хорошего засола. Пупырчатые огурчики из Чопорти. Помидоры упругие и алые. Яйца на омлет от знакомых кур с хорошей репутацией.
Только после этого наступало время энергетики и гидротехнических сооружений.

Эти трое прекрасно ладили и никогда не бывали недовольны друг другом.
В поисках новой НИР Гаррик обратил взоры к строящейся в верховьях Ингури Худонской арочной плотине. Она многие годы кормила инженерную науку по всей Грузии, не забывая и о Московских товарищах. Речь шла о моделировании одного из водосбросов. Дело было интересное и даже, может быть, практически полезное для строительства. Главный инженер Худонской ГЭС, Нугзар, был им уже хорошо знаком. Он приезжал в Тбилиси и бывал принимаем у Гаррика по всем тонким законам Закавказского гостеприимства. Разумеется, он охотно пригласил всех троих приехать в Худони, осмотреть сооружение на месте
и тут же договориться о технических и финансовых подробностях работы. Поездка предстояла приятная и интересная: чудесная природа, доброжелательные хозяева, огромная плотина, вкусная еда, отличное вино - чего еще может желать инженер-гидравлик?
Принимали их по первому разряду.
После обзорной экскурсии Нугзар позвал к себе домой. Стол был накрыт со всей тщательностью. Разнообразие угощений указывало на то, что визиту придается самое серьезное значение. Хотя пирующих было только четверо, такую трапезу не стыдно было бы предложить и тридцати, приглашенным на банкет или свадьбу.
Жена Нугзара не присела к столу - не женское дело участвовать в чисто мужском застолье. Но и не вышла из комнаты. Стояла у дверей, сложив руки на животе и внимательно следила за происходящим. Один раз муж мановением брови указал ей на непорядок. Она виновато вскинулась, убежала на кухню и вернулась с солонкой. Потом она меняла тарелки, приносила горячее, подавала десерт и смущенно слушала пышные похвалы гостей своему кулинарному искусству и проворству.
- Да, - сказал муж. - Сегодня я забрал Манану с работы. Столько дел, такие гости...
- А что, госпожа Манана работает?- удивился Лева
- Работает, - ответил Нугзар. - Она директор школы.
Госпожа Манана согласно кивнула.

А Худонскую плотину так никогда и не достроили. Но это уже совсем другая история

Как я писала пьесу

Мы с товарищем написали книжку. То есть я сотворила пару скелетиков, на которые он нарастил жилы, нервы, мясо, кожу и велел мне изобрести прическу и сделать макияж. Всех остальных персонажей создал он сам. Но косметику безоговорочно доверил мне. Как ведущему соавтору. Книжка пошла искать издательство и где-то там, в четвёртом измерении, живёт своей жизнью.
А я сказала, что хочу написать пьесу о том, как мы писали книгу. Товарищ сурово промолчал.

К вечеру он прислал мне первое действие. Утром я получила две картины второго и макет декораций.
После обеда пришёл текст второго действия и партитура музыкального сопровождения. На следующий день, пока я бегала на работу, он закончил третий акт и вчерне набросал эскизы костюмов. Я строго осудила отложной воротничок домашнего платья героини и получила вместо него воротник-стоечку. Больше изменять было нечего. Назавтра мой проворный друг завершил аранжировку музыки и окончательно отредактировал пролог и эпилог.
Пьеса полностью готова. О, Боже, за три дня! Я почувствовала дурноту и головокружение. Мы написали пьесу за три дня! Чудовищное переутомление. Я близка к нервному срыву, и никто меня за это не осудит. Лежу в постели, пустой взор устремлен к потолку.
Биарриц. На один только Биарриц вся надежда

Сосед

У меня был сосед. Красивый мальчик моего возраста. Пока мы были маленькими, каждый день вместе играли во дворе. В школе учились в параллельных классах. Он был всегда хорошо подстрижен и очень аккуратно одет. Никаких чернильных пятен на пальцах, портфеле и школьной форме. Мама водила его в школу и сама носила вязанный мешочек с чернильницей.. И, поскольку мама выходила вовремя, и не бегала со своей непроливайкой, то и чернила не оставляли  никаких следов. А я...
Мальчика звали Эрастик. Имя мне казалось очень красивым. И до сих пор кажется. До Бедной Лизы, а, тем более до Фандорина оставалось еще много лет, поэтому Эрастик был совершенно уникальным. Маму его звали тетей Варей.
Она была статной и очень красивой русской женщиной. С богатым узлом золотистых волос на затылке, с плавной походкой и приятным голосом. Муж ее был грузином, много старше нее. Лет на двадцать, как мне кажется. Он был видным инженером, хорошо зарабатывал и  только радовался, что молодая красивая жена сидит дома и воспитывает детей. Тетя Варя обожала Эрастика. Она делала с ним уроки. Выводила строчные и заглавные буквы с наклоном и показывала, где должен быть нажим, а где волосяной хвостик. Они вместе читали то, что было задано по "внеклассному чтению". Сначала тетя Варя читала про себя, а потом Эрастик читал то же самое и пересказывал маме. А она уже точно знала, что правильно, а что он не дочитал или понял не так. Потом пошли тычинки и пестики, Золотая орда и суффиксы ен и енн. Она никогда ни от чего не уклонялась. Самый скучный параграф, который мне и в голову не приходило прочесть (какого черта? это вчера объясняли  в классе), она читала ему вслух и не по одному разу. Ее цель была закончить четверть без троек. Для этого она прикладывала огромные усилия, участвовала в трудах родительского комитета, а в старших классах была даже его председателем. Иногда, в редких случаях, она просила меня помочь по физике или математике. Я поднималась в их квартиру и объясняла, что там было непонятно. Однажды в задумчивости вертя шпильку, выпавшую из моих волос, я ходила от стены к стене, читая Эрастику нудную лекцию о законах Кирхгофа. Или, может, о правиле буравчика. Мой взгляд упал на два углубления, расстояние между которыми точно соответствовало расстоянию между ножками шпильки. И я, конечно, машинально вставила шпильку в ее изложницу. Проскочила искра, свет погас по всей квартире, Эрастик был совершенно счастлив. Углубившись мыслями в пучины физики, я не обратила внимания, что дырочки в стене были не "просто так", а электрической розеткой. Это событие никак не повлияло на мою репутацию знатока физики.
Мы закончили школу вполне успешно. Я получила серебряную медаль, а Эрастик очень приличный аттестат. Он даже поступил на какой-то инженерный факультет политехнического института.
Лева, появившись в нашем дворе и став там своим, в разговорах со мной, естественно, называл моего соседа, Педерастиком. И совершенно зря. Эраст симпатизировал девочкам. На одной из них женился. Потом развелся. Ухаживал за другой, свалился у нее с балкона. Был оперирован и снабжен металлическим штырем, скрепляющим травмированный позвонок. После этого походка его стала совершенно неотразима. Вылитый Юл Бринер в роли Криса.
Потом - как во всех остальных моих историях - мы уехали в Израиль. А балованный, капризный, изнеженный Эрастик, которому уже было под сорок, пошел неожиданно добровольцем на Грузино-Абхазскую войну и был там убит.

И к чему были все эти тычинки и четверки? Мамина любовь и девочка, к которой он пробирался на третий этаж по наружной стене?
И спросить не у кого. Понимай, как хочешь...

Latest Month

February 2018
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728   

Profile

ottikubo
Нелли
Powered by LiveJournal.com
Designed by Witold Riedel