?

Log in

О цензуре

У меня есть одно постыдное воспоминание молодости. Я была уже взрослой, благополучной замужней женщиной. Мы стояли с моим товарищем на центральной улице возле дома, где он жил. Ему надо было захватить какие-то документы, и мы собирались куда-то идти вместе по общим делам. Среди бела дня. Спутник мой был абсолютно надежным человеком. Среди множества его талантов талант дружбы был ярчайшим. После моей свадьбы он стал верным другом моего мужа и помогал ему в самые важные и трудные минуты жизни. Но это было позже.
А пока мы стояли на людной улице, и Г.Д. просил меня подняться с ним  в его квартиру и посидеть, пока он разыщет нужные бумаги. Я сказала, что подожду внизу. Он удивился.
-Что за глупости, - сказал он, - чего ты будешь стоять на улице? Пойдем, выпьешь чаю.
Между нами не было никакой связи, кроме истинно дружеской. Я не опасалась, что он набросится на меня и изнасилует. Не боялась также, что внезапно почувствую непреодолимое сексуальное влечение и потеряю власть над собой. Не думала о том, что соседи увидят меня, входящей в пустую квартиру с женатым мужчиной и осудят. Наконец, если читатель предполагает, что моя молодость пришлась на эпоху королевы Виктории, то и это не так. И тем не менее я упиралась. Мой друг рассвирипел. Если и было что-нибудь, что он прощал с трудом, то это ханжество. Он стал жестко настаивать, и я не могла так же жестко отказываться - единственный довод в мою пользу, что в детстве мне говорили, что неприлично оставаться в квартире наедине с мужчиной. Такого вздора я не могла произнести вслух. Мы поднялись, выпили чаю, нашли его бумаги и пошли по своим делам. Выйдя на лестничную клетку и заперев дверь, он пристально посмотрел мне в глаза, и мне стало стыдно. И до сих пор не прошло...
Что за внутренний цензор,
свирепый и беспощадный, контролирует все мои поступки?! Запрещает мне тысячи вещей. Не дает не только следовать своим влечениям, но даже выяснить, в чем они заключаются. Я никогда не заходила в бар, не пробовала  наркотиков, не теряла головы, не брала тремпов* у незнакомцев, не тратила денег больше, чем имела, не смотрела порнофильмов, не покупала автомобилей, чей статус был выше того, который я сама себе присвоила. Всегда избегала общения с людьми, которые на социальной лестнице стоят выше меня. Да, кажется, и с теми, что ниже...
Человек, который искренне любил меня, умолял, чтобы я проплыла, опираясь на его руку, всего пару метров вглубь моря, где нога уже не касалась дна, и я, разумеется, категорически отказалась. Жалею! Это доставило бы ему удовольствие. Но спорить с внутренним контролером, который точно знает, что можно, а что ни под каким видом - не приходится.
Однажды, в университетские времена я спросила у подружки, отчего мальчики совсем не флиртуют со мной. Я не была красавицей, но в 20 лет этого добра хватает на всех. Подруга серьезно ответила мне: "Оттого, что на твоем лице написано "нет!"
Я ужасно хотела, чтобы за мной ухаживали, приглашали на свидания, рассказывали мне сплетни и смешные истории. Но на моем лице было написано: "Нет!". Не удивительно, что я выбрала мужа, у которого было еще больше внутренних запретов, чем у меня. Он  ни разу не изменил мне. Но он не позволял в туристических поездках сворачивать на боковые улицы, где было мало людей - на всякий случай! Чтобы не заблудиться или не быть ограбленными.
Я с тревогой смотрю на наших детей - неужели и им суждено...
И с надеждой на внуков


*
Брать тремп - чисто израильский способ добираться на попутке. Имеет специфические нюансы, отличающие его от автостопа
** На картинке - обложка списка книг, запрещенных папской цензурой в тысяча пятьсот шестьдесят третьем году

Мое почтение

Известный раввин пришел на лечение в сопровождении жены, сына и любимого ученика. Пациенту было далеко за 80. Он был бы чудесной моделью для  Рембрандта. Благородное, умное, печальное еврейское лицо. Серебряная борода. Под черной шляпой и ермолкой аккуратно постриженные седые волосы. Ему предстоял нелегкий и довольно длинный сеанс радиохирургии. Мы собирались уничтожить облучением два очень маленьких метастаза в мозгу у знатока торы и толкователя талмуда. Сын - сам почтенный седобородый пожилой человек помог отцу улечься на наше не очень удобное ложе. Ученик - симпатичный парень лет двадцати пяти, помогал помогать.
Такое лечение должно заменять операцию. При этом избегая всех неприятностей и опасностей хирургии. Поэтому оно обязано быть исключительно точным. Голова и шея пациента располагаются на специальном, для него вылепленном, удобном держателе. Сетчатая пластиковая  маска плотно прилегает к лицу, защелкиваясь на держателе. Все это окружено множеством датчиков, позволяющих приборам и техникам следить за тем, что фотоны попадают именно в запланированное место. Если по какой-то причине положение головы изменяется хотя бы на полмилиметра, облучение автоматически прекращается и только после целой серии снимков и смещений подвижной кушетки, на которой лежит больной, снова возобновляется.
Мы начали в четыре. Все шло очень благополучно. Первая половина  прошла почти без сбоев. Рав только иногда чуть всплескивал кистями рук, вероятно размышляя о чем-то, вызывающем у
него сомнения. Но он явно уставал. Руки стали подниматься все выше. Каждое движение останавливало лечение и возвращало назад на много минут. По внутренней связи техники умоляли не двигаться, обещали закончить очень скоро, время тянулось, как резина. Ничего нельзя было сделать. Старик устал, жаловался, что ему тяжело, просил отпустить на волю. Мы ринулись к семье. Тут оказалось, что почтенный раввин не совсем в себе. Сын его объяснил, что отец быстро забывает, о чем ему говорили минуту назад. И вообще разум его уже не вполне контактирует с миром. Мы освободили раввина от маски, посадили и дали передохнуть. Врач, жена, сын и любимый ученик Ихезкиель обступили его и уговорили снова лечь и продолжить процесс. Договорились, что ученик будет с ним все время разговаривать. И вот ради этого разговора я и затеяла рассказывать вам эту длинную и довольно печальную историю. Парень не сводил глаз с экрана и говорил: "Сейчас рав лежит прекрасно. Рав поднимает руку! Раву не стоит поднимать руку! Почтенному раву лучше опустить руку!! Лучше не поднимать руку!!! Вот! Вот так гораздо лучше. Раву стоит лежать без движений. Не стоит! Не стоит поднимать руки!!! Теперь гораздо лучше. Так мы очень быстро кончим. Раву не стоит двигаться!
Доктор сказал мне, чтобы я передал раву, что ему запрещено двигаться. Ему нельзя! Это не я. Это доктор. Почтенный рав всегда учил нас, что мы все должны выполнять распоряжения врача. Мы почти кончили. Я начинаю считать. Я обещаю, мы закончим, пока я буду считать до шестидесяти. Один... два... раву не стоит! три..."
И когда он досчитал до шестидесяти, мы действительно закончили это, казавшееся совершенно безнадежным дело. На часах было шесть.
А вы мне толкуете про Конфуция

Сказка о времени

Дорого во время время

Хронос, несомненно, величайший из богов. Это он обнаружил, что в любом месте происходит огромнейшее количество разных событий. Черт ногу сломит. И чтобы внимательно разглядеть подробности, любопытный старик нанизал их всех на ниточку времени. Так что теперь легко отличить Ось 1.jpgто, что было вчера, от того, что будет завтра. Это оказалось не простой затеей, решить, что битва при Гавгамелах была раньше, а вторая Иракская война - позже. Или твердо обещать, что после того, как Цезаря убили 15 марта, начиная с 16, Галльские войны прекратились навсегда, и Галлы могут спать спокойно. Или гарантировать, что возникновение солнечной системы предшествовало сожжению Джордано Бруно на площади Цветов. Для надежности он превратил ниточку в крепчайшую, несокрушимую тонкую ось. Так что, как бы событие не извивалось, как бы не выпендривалось, еще ни одному не удалось сорваться и занять неподходящее для него место на этой оси. Однако работа была адова. И Великий Бог Хронос придумал подручное средство - причинно-следственную связь между происшествиями. Теперь некоторые из них были связаны пружинками и нанизывались на ось времени вместе, причем сами выстраивались в правильном направлении, как диполи в статическом поле.
На наш взгляд одни из этих пружинок вызывают больше уважения, а другие - куда меньше. Например, причинно-следственная связь между жертвоприношением Ифигении в Микенах и тем, что лопухи-троянцы добровольно втащили в город огромную, никому не нужную деревянную лошадь, кажется мне довольно сомнительной. Такая же связь между  насморком Наполеона и поражением французов под Ватерлоо выглядит более достоверной. А уж связь между тем, что бутерброд неловко выпускают из рук, и он, непременно, падает на пол (маслом вниз), очевидна для любого непредвзятого человека.
Впрочем, это не имеет значения.
События на ось нанизаны. Во множестве они повторяются или рифмуются между собой. Повторения - рождения и смерти - рутинная работа времени. А рифмы - игры Великого Бога. Это он резвится, много столетий подряд сталкивая и разводя мусульман с Европой или чередуя ледниковые периоды с глобальными потеплениями.
Так что не хлопочите о своих дедлайнах. Будущее существует так же надежно и непоколебимо, как прошлое. Можно расслабиться и почитать ЖЖ

Игра

Недавно я познакомилась с одним котенком. Маленький такой. Очень не уверен в себе. Предпочитает на новом месте пока не вылезать из-под дивана. Единственное, что может заинтересовать его посреди комнаты - это удочка с прыгающей мышкой - игрушка, предназначенная для маленьких испуганных котят. И стоит ему заметить в щелочку, что мышка начинает подпрыгивать, как он выбирается из укрытия, подкрадывается к ней - и вот он уже не одинокий детеныш в незнакомом месте - он кот, стремительный и беспощадный. Он ягуар! Он тигр!! Котенок отдается игре всей своей  младенческой встревоженной душой. И только напрыгавшись и поймав мышку множество раз, вдруг вспоминает, кто он есть на самом деле и смущенно отступает в свое безопасное укрытие.
Я в его годы играла меньше, чем другие дети. Во мне не было котячей непосредственности. Помню пару кукол и кое-какое игрушечное оборудование, с которым я расположилась на старой низенькой тахте. Куклы были моими дочерьми, и я хотела им сказать много важного, но вокруг крутились взрослые, и мне было нестерпимо стыдно, что они услышат. Поэтому я играла молча, и половина удовольствия просто испарялась. А на месте второй половины вырастала гидра бдительности - как бы не показаться смешной! Как бы не разглядеть в свой адрес улыбку снисходительности и умиления. Сейчас мне жаль этого ребенка, который вечно был озабочен тем, как его видят окружающие.
Зато когда мы с подругой оставались вдвоем - игра была великолепна. Помню, мы сидели за кухонным столом, пили какао из игрушечного сервиза; настоящий кекс, нарезанный тонюсенькими ломтиками лежал на игрушечных тарелочках, мы откусывали его крошечными кусочками, запивали маленькими глотками из чашечек, которые держали за ручку, жеманно оттопырив мизинчик, и говорили специальными старушечьими голосами: "Ах что вы, что вы,
милая?" Хохот разбирал нас изнутри, но мы держались самых серьезных мин и говорили о неблагодарности наших детей и о странностях наших общих знакомых. В кого мы играли? Уже не помню... Вероятно какие-нибудь приятельницы наших бабушек. Мы были ими - старыми, смешными, глупыми и манерными. Ужасно хотелось выдумать еще какую-нибудь узнаваемую деталь. Нам самим никогда не бывать старыми и странными. Поэтому наше занятие так весело и увлекательно.
Отсюда игра прямой дорогой переместилась в театр. У нас был знакомый актер кукольного театра. Его звали Мих-Мих. Я различала его несколько пропитой голос, когда волк, гневно раскачиваясь на палках, с помощью которых его передвигали по сцене, поносил поросят, угрожал и требовал, чтобы они вышли из своих домиков и согласились быть съеденными. Здесь все было неправдой. Самое глупое и неправдоподобное, что волк, натужившись, дул на поросячие постройки, вместо того, чтобы разметать их в один миг своими могучими лапами. Да и голос Мих-Миха, иногда запинающийся
с похмелья, а иногда почему-то подкрашенный грузинским акцентом, на который он не имел никаких биографических прав, сбивал с толку. А все-таки это была игра. Настоящая игра, в которой и я участвовала в качестве хоть и скептического, но вполне настоящего зрителя. Уж если я сидела в бархатном театральном кресле, то и орала вместе со всеми, лживо отвечая на коварные вопросы волка: "Не-е-ет!"
Потом был балет. Игра высшего, самого умопомрачительного уровня. Тоненькая балерина думала, что она лебедь. Ее прекрасные движения (а я видела и саму Уланову) ничем не напоминали повадку довольно бездарной на суше, переваливающейся на утиных лапах, грузной птицы. Через много лет, в городе Брюгге, когда мы с Левой гуляли по берегу лебединого канала, один из них взлетел и, пролетая метрах в трех у меня над головой, уронил на нее порцию жидкого помета. Последствия были катастрофическими. Объем препротивной субстанции превышал всякое воображение. Волосы и глаза были залеплены. Мы бежали в гостиницу. Лева, сдерживая смех, а я - и смех, и слезы.
Возвращаясь к балету:  они играли лебедей, а я, если и не верила, что это лебеди, то безусловно отдавалась магии театрального превращения и восторга.
Дальше был уже настоящий театр. Миронов играл Фигаро, а Ширвиндт графа Альмавиву. Было ли на сцене что-нибудь, намекающее на Севилью? Не думаю. Но восхищение и упоение -да! были, несомненно.
Лебедев играл Холстомера, а Басилашвили - князя.
И уже не было ничего постыдного или странного в том, что пожилые люди публично притворяются кем-то другим. Душа моя впитывала с восторгом каждый оттенок звука, каждый жест, каждую деталь декораций - это было счастье. Настоящее счастье, которое приносит, вероятно, одна только  игра.
Кажется, я даже понимаю, почему и футбол является игрой - человек с именем, фамилией, детьми и банковским счетом, преображается в левого крайнего и не выходит из этой роли до конца тайма. Все, что принадлежит его личности исчезает. В сущности, он становится тем котенком, который в своем мяче видит цель. Овладеть им и запузырить по воротам - вот жизненное предназначение его персонажа. И шахматист уходит от своей биографии в искусственную, которую он творит на доске.
Вот какова она - игра.
Жаль, что под конец жизни старая кошка уже неохотно озирается на подпрыгивающий мячик. Лета к суровой прозе клонят. Да и мне  сейчас, чтобы чужая игра заполонила мое сердце, нужно очень много. А сама я играю теперь только скучные роли мудрого наставника молодежи и добродетельной пожилой дамы. Тьфу! А как хорошо и весело все начиналось

О справедливости

Кажется, я не люблю справедливость...


Мифологически она дочь Фемиды. Кстати говоря, с Фемидой у меня никаких разногласий. Да свершится правосудие! На то и суд и, в особенности, суд неподкупный, с независимым судьей и свободной прессой.   Юстиция - дело профессиональное. А справедливость - в наших руках. Вот я приведу примеры:
У меня был замечательный учитель физики Олег Евгеньевич Борделиус. Он не только прекрасно знал школьный курс физики - этим никого не удивишь, не только мог моментально решить любую супер-олимпиадную задачу из Кванта - это тоже входит в программу-максимум хорошего учителя. Главное - он любил задорные рассуждения своих старшеклассников. Охотно принимал в них участие и для каждого желающего подцепил физику, робко выглядывающую из учебников Перышкина, к философии мироздания. Так что первый закон Ньютона стал введением в наши глубокие размышления о конечности или бесконечности вселенной, а вся физика сделалась чуть ли не инструментом общения с Богом. Вот какой он был учитель.
У моего годовалого сына обнаружили порок сердца. На вид все было нормально, но  педиатры в один голос уверяли, что тоны грубо нарушены, и есть опасность. Мы пробились к лучшему детскому кардиологу Грузии. У него в руках каждый ребенок переставал плакать, успокаивался и даже замирал, когда профессор Фуфин, сделав все необходимые обследования, под конец приема, клал просторную сухощавую бледную ладонь на детскую грудь, закрывал глаза и вслушивался всеми рецепторами своей гениальной кисти в то, что происходит в глубине маленькой  грудной клетки. Он отказался оперировать, наблюдал нашего сына до пяти лет, а один раз сказал, что проблемное отверстие между желудочками полностью закрылось, и наш мальчик совершенно здоров. Страшно подумать, как могла повернуться наша жизнь, согласись мы на операцию в два года, как советовал молодой кардиолог из поликлиники.
У моей мамы была портниха тетя Леля. Лучшая портниха города. Она могла сшить уникальный туалет из совершенно недостаточного количества материала. Мне она сшила летнее пальто из кусочка шоколадного кожзаменителя, комбинируя его с лоскутами чего-то пушистого, дивно-бежевого,
с удовольствием оставленными у нее другой клиенткой, умчавшейся  в восторге от своего вечернего костюма. В этом пальто я чувствовала себя юной и прекрасной. Моя походка была стремительна и грациозна. Шарфик выглядывал задорно и женственно. И университетские мальчики смотрели на меня особыми взглядами, на которые я отвечала небрежной улыбкой.
Все. Довольно примеров.
Теперь о справедливости. Все ценят и уважают тех, кто достиг вершин своей специальности. А что делать остальным? Учителям, которые не любят и боятся детей, плохо знают материал и каждый божий день тоскливо ждут окончания уроков? Ведь их, если и не большинство, то очень много...
Они учат своим предметам, и дети в конце года знают про суффиксы и тычинки почти все, что положено.
Что делать заурядным поликлиничным врачам, которым неинтересно, что там внутри у пациента; которые брезгуют дотронуться до чужой кожи, боятся заразиться какой-нибудь болезнью, испытывают отвращение к запаху больного тела и тупости необразованных пациентов? Они дают антибиотики и бюллетени, а тяжелых больных направляют в больницы. И от них есть маленькая польза. А что, по справедливости - их расстрелять, что ли? Или уволить, и пусть идут разнорабочими и судомойками?
Я отлично понимаю разницу между хорошим архитектором, который построил Парфенон или Храм Покрова на Нерли, и плохим, у которого все комнаты получаются проходными...Но мне плохого жалко
И не говорите, что за свои деньги мы имеем право на самого лучшего. Никакого такого права никто не имеет. Иногда твой зубной врач оказывается блестящим специалистом с золотыми руками. А в другой раз попадешь к новичку или невезучему косорукому бедолаге.

Ох, и нагорит мне сейчас!
По всей нелюбимой мной справедливости

Tags:

Ли Гю Бо проснулся в  келье задолго до рассвета. Он не  выспался, но до общего пробуждения оставалось совсем немного, и монах привычно подавил желание прикрыть глаза и задремать. Джунг еще спал на своей циновке. Он был намного моложе, и спать ему хотелось куда сильнее.
Ли Гю Бо ополоснул лицо и руки, сделал несколько несложных упражнений и вышел из кельи на веранду. До Главного зала идти было недалеко. Он надел свои башмаки без задника, не глядя прихватил один из зонтов, висящих на веревочке между дверьми келий, и вышел под реденький дождик, моросивший с вечера. Перед Залом он оставил обувь и зонтик, вошел, медленно и с удовольствием распростерся три раза перед Буддой, а потом встал и начал наводить порядок в зале. Сегодня была его очередь. Монаху исполнилось 54 года
. С девятнадцати лет он жил в этом монастыре. Любил его парк, и некоторые деревья в нем посадил своими руками. Теперь было время перед началом дня вымыть в зале пол, аккуратно свернуть циновки, протереть тряпочкой статуи. Он сделал все это и залюбовался. В зал стали собираться монахи. Неторопливо входили, кланялись друг-другу, отдавали положенные коленопреклонения с поклонами Будде. Наступил час первой медитации. Наставник с расщепленной бамбуковой  тростью уже щелкнул ею,  и монахи погрузились в себя. Для Ли Гю Бо час пролетел бы незаметно, если бы наставник несколько раз не будил задремавших новичков оглушительно щелкающими ударами трости по плечу.
Солнце взошло, монахи медленно поднялись, выбираясь из сложного сплетения колен и пяток и разминая ноги. Теперь пришло время собирать подаяния к завтраку. Чаша у каждого была собственная. Ли Гю Бо отыскал среди прочих свою синюю с щербинкой и пошел с остальными монахами в деревню за подаянием. Он привычно подумал, что в те дома, которые расположены далеко, никто никогда не заглядывает, а соседи монастыря делятся своей едой и монетами почти каждый день. Встречные останавливались и почтительно кланялись, складывая ладони перед грудью. Монах отвечал им глубоким поклоном и улыбкой. Он в тысячный раз благодарил  Бодхисаттв за то, что ушел от нестерпимой суеты мира, укрылся от бессмысленных семейных и соседских дрязг. Посвятил жизнь  учению Будды и углублению в себя. У него нет ничего своего, только одежда и миска. Значит силы его души свободны от забот накопления и сохранения богатств. Не обеспокоены здоровьем детей и  капризами жены. Только собственный душевный мир и просветление - вот его блаженный удел.
Он посмотрел на часы - должен уже позвонить агент из туристической фирмы. И точно! Агент торопливо сообщил, что группа иностранных туристов, желающих увидеть мир буддийского монастыря, прибудет через полчаса. Что одна из них желает на завтрак овсяную кашу, две другие поссорились между собой и настаивают, чтобы им приготовили раздельные комнаты. Пожилой бизнесмен плохо себя чувствует, и ему придется соорудить более удобное место для сна, чем циновка, а самое главное - один, особо настырный клиент, требует, чтобы ему разрешили оставить машину, которую он взял напрокат, прямо под окном кельи. Он не намерен карабкаться пешком полкилометра и хочет ночью выехать в город к ночным развлечениям.
Ли Гю Бо поклонился, выключил телефон и заспешил к автомобилю. Надо было успеть добраться до крупного супера, чтобы купить эту дьявольскую овсянку. Он понятия не имел, ни как она выглядит, ни как ее варят. А с поссорившимися проще. Надо позвонить Джунгу в монастырь и предупредить, чтобы он перевесил таблички с именами туристов. Иначе, они закатят такой визгливый скандал - слава Будде - это он знал по опыту. Дважды в неделю  выполнял бесчисленные капризы и отвечал на глупейшие однообразные вопросы.
Ничего не поделаешь. Карма!

Хоть сережку из ушка

Написано в соавторстве с gulia50

У бабушки моей подруги Лены была пара  прекрасных сережек - наверное достались от ее бабушки. По тем бедным временам настоящая драгоценность. Мерцающие синие, не граненые, а выглаженные сапфиры - кабошоны, а вокруг яркие немаленькие бриллиантики. Загляденье! Бабушка была в затруднении - серьги одни, а любимых внучек - две. Думала она, мучилась, а потом решились и разделила пару. Каждой девочке по серьге. В конце-концов, не чтобы красоваться, а на черный день. Если что - можно продать.
Девочки спрятали свои сокровища в шкатулки и жизнь покатилась дальше. Лена стала инженером, а Инна музыковедом. У обеих были квартиры, а папа жил один. Мужья работали. В общем жили, как все.  Папа очень боялся, что квартира после его смерти достанется чужим людям. Бесконечно возвращался к этому разговору. Тут как раз законы смягчились, и Лене с сыном удалось в эту квартиру прописаться и даже приватизировать ее.
Как Лена доставала справки, одалживала недостающие деньги, стояла в очередях к нотариусам, ожидала разрешения горсовета, платила маленькие взятки здесь и там - сюжет отдельного повествования. Никогда прежде она такими делами не занималась, была от всякого сутяжничества очень далека, и мало что в нем смыслила. Ну и, конечно, ошиблась. Зря включила папу в число владельцев. Ему это было не нужно, но ей никакие опасения и в голову не приходили. Когда папа умер  оказалось, что принадлежащая ему треть жилплощади,  наследуется обеими дочерьми. Таким образом Инна стала хозяйкой одной шестой части.
В это время сын Лены собрался жениться, продать квартиру и переехать в Питер. Поэтому, чтобы утрясти все сложности, Лена позвонила Инне и попросила подмахнуть бумажку об отказе от своей части наследства. Совершенно не предполагала, что что-то не так. И была глубоко изумлена, когда сестра спокойно сказала, что ни от чего отказываться не намерена, ей по закону положены 8 метров в центре Москвы, и она готова их продать по рыночной стоимости. Лена заметалась. Тоска безысходности навалилась на нее. О таких деньгах в их инженерной семье не было и помину. И вдруг Инна позвонила и сделала неожиданное  предложение.
-Ты отдай мне сережку, - сказала она - а я подпишу твою бумажку. Тебе серьга ни к чему, а я, когда в филармонии выхожу на сцену рассказывать о музыке, чувствую себя неловко.
К вечернему платью необходимы драгоценности.
Лена подумала секунду и согласилась. Решение оказалось идеальным. Сережку было жалко, но Инне и вправду нужнее. А, главное, бесконечная канитель с квартирой могла закончиться немедленно. Сегодня же. Они договорились встретиться в фойе за двадцать минут до начала концерта. Лена отдала сережку и с легкой завистью смотрела, как сестра вынула вторую из сумочки, вдела обе в уши, одобрительно оглядела себя в зеркале и искренне поблагодарила.
- А отказ от наследства я не подпишу, - добавила Инна. - Сережки копеечные, а тут квартира - целое состояние!
И ушла рассказывать про пятую симфонию Малера. С большим чувством говорила...

О пустяках

Я пишу только о пустяках. Могла бы о смысле жизни, о любви, о происхождении вселенной, об экзистенции, о добре, о природе и о Будде-Маттрейя. Но нет! Мне это заказано. Не умею я про это и даже не хочется. Недавно случайно познакомилась с писателем. Он как раз обо всем этом и пишет. Написал множество скучнейших романов. Я с ним каждый день разговариваю - ну неловко же! Стала читать самый длинный и самый скучный. Мучилась-мучилась. Обгрызла толстую твердую горькую скорлупу и обнаружила, что там внутри что-то трепещет и вскрикивает. Живое и сильное - вроде птеродактиля. Довольно страшное, неуправляемое и непредсказуемое. Так вот, что оно такое - писательство!
И опротивели мне мои тряпичные поделки. Мягкие и пушистые. Милые и занимательные. Всем нравятся и никому на фиг не нужны.
Думаете, я хотела бы писать, как этот писатель?  Боже упаси! Не только, что таланта нет - напиши я таких три страницы, меня бы никакая скорая помощь не откачала! Не та фактура души! И я стала молчать.
Молчу-молчу - никто не волнуется. Никто не спрашивает, отчего ты, Нелличка, не радуешь нас новыми рассказами? Или, по крайней мере, сказками? Мне же обидно! Одно дело - я сама своих трудов в грош не ставлю. А другое - любимые друзья, уловленные на мои истории в море ЖЖ. Эдак, пожалуй, всех растеряешь! Были случаи...
Раз так, выходит, моя судьба писать пустяки. Тогда о моем любимом пустяке - о серьгах!
В одной из самых первых, и
непонятно почему, самых любимых моих книжек - в Хижине дяди Тома - присутствовала молоденькая негритянка-рабыня. У нее были сережки, и она часто встряхивала хорошенькой головкой, чтобы услышать, как они позванивают. И от этого в мою семилетнюю душу закрались подозрения: может не так уж страшна была жизнь рабов, если у нее даже были сережки. А у меня, свободной советской школьницы их нет и не предвидится. Первый еще не осмысленный скепсис - первая попытка сопоставлять факты. Неудачный, но необходимый опыт анализа текста. Я бы не задумалась и не усомнилась в правдивости автора, если бы дело не коснулось любимого предмета.
Или, скажем, герцог Анри Анжуйский. Он был щеголь и вертопрах. Не очень-то заглядывал в свое Анже.
Разве что по дороге из Варшавы в Париж. Как все помнят, он был королем Польским и наследным принцем Французским. Анжуйцы его и в лицо-то не знали. Только и узнавали по знаменитой на весь свет жемчужной серьге. Грушевидная такая жемчужина невиданного размера. Как появится кавалькада человек из двухсот, а во главе мужчина с блудливыми глазами и известной серьгой, так и знают, их герцог прибыл. Лови момент - проси суда или помилования. Смотря кому чего надо.
И мои серьги служат мне верой и правдой. Вот, например, недавно в Сеуле - в гостинице, в роскошной душевой кабинке, бутылочка с шампунем израильского производства оказалось запечатана толстенной фольгой, так что ни ногтями, ни зубами не открыть. А серьга проткнула ее играючи. Или еще более животрепещущий пример. Ехала я в Тель-Авив на концерт Гребенщикова. Естественно, при мне маленькая театральная сумочка. И вдруг навигатор забарахлил - чтобы перезагрузить нужно что-нибудь тоненькое. А в театральной сумке шила не предусмотрено. И даже ручки нет. И узенького стилета за корсажем не ношу. Не в моем обыкновении. Тут снимается серьга и ее ушко преотлично перезагружает систему. Так что я и концертный зал нашла, и даже не слишком опоздала.
Любите серьги - от них не только удовольствие, но и польза!

Tags:

О секретах

Я очень тщательно храню чужие секреты. Самые драматичные из них хранятся во мне десятки лет. Но однажды...
Нет, сначала я расскажу о своей подруге. У неё был редкий дар. Стоило ей открыть рот, как она немедленно выбалтывала мои - нет, не тайны - а просто подробности, в которые я не хотела посвящать маму и бабушку. Что-нибудь в том смысле, что вчера не было двух пар лекций. А я пришла в обычное время. Не то, что мне устраивали допрос, но можно было бы этой темы и не затрагивать, нет? Несмотря на то, что я вела самую праведную жизнь, Мирра каждый божий день находила для своей болтовни какую-нибудь деталь, о которой я предпочла бы умолчать. Иногда я её упрекала, но она не могла уловить суть проблемы. Её дружелюбная болтливость равномерно освещала всех, включая и членов моей семьи. В результате чего, каждый узнавал о других немножко больше, чем ему следовало бы. Ну хорошо, она была дурочка, а я? Ведь и я рассказываю подругам то, что нужно бы держать при себе. И только ради той секунды, когда будут проговариваться вслух слова, которые нестерпимо просятся наружу.
Теперь страшный рассказ.
Моя ближайшая родственница - крайне легкомысленная женщина (как и следует из дальнейшей истории), не понижая голоса, хладнокровно рассказала мне, что её сын рождён не от мужа, а от гинеколога, лечившего её от бесплодия. Мне было пятнадцать лет. Взрослые ещё никогда не делились со мной секретами и вообще не говорили о серьёзных вещах. Ужасная тайна невыносимо томила меня. И я рассказала её жене моего дяди. На тот период она была лучшим человеком на Земле. Подругой, сестрой, учительницей, идеалом и объектом для подражания.
Прошёл всего лишь год, и мой дядя влюбился в другую женщину и оставил мою любимую тетку. Развод прошёл не совсем гладко. Квартиру, машину, детей они поделили безконфликтно. Но жгучая обида моей тётки требовала, чтобы каждый из нас выбрал одну сторону. И жесткие семейные узы оставили меня и её по разные стороны баррикады. Я осталась с семьёй, а она с моей чудовищной тайной. Дальше потянулись годы, когда я просыпалась ночами с ужасной уверенностью, что мой секрет уже рассказан, или будет рассказан прямо сегодня, да ещё с ссылкой на меня. "Как можно не верить - мне это Нелли рассказала". Я была уже взрослой и вполне надежной свидетельницей. Я воображала детали той сцены, когда эта информация достигнет её персонажей. Острые сожаления терзали меня. Иногда я думала, что именно сейчас немолодой и не вполне здоровый человек узнает, что потратил жизнь на воспитание чужого сына. Так, что когда он стал забывчив, впал в маразм и умер, я вместо чувства горестной утраты испытала облегчение. Следом за ним умерла его жена. А потом и сын. Так что тайна абсолютно выветрилась, динамит отсырел и все перешло в жанр исторического анекдота. Вроде истории рождения Александра Македонского. Что осталось, это железное умение хранить чужие секреты. Так что кому невтерпеж - милости просим! Я принимаю по будним дням с шести до восьми.

Обморок

Когда-то я была очень чувствительна к словам. Нецензурные выражения  были для меня так невыносимы, что я их просто не слышала. Леву это ужасно забавляло. У меня всегда был прекрасный слух и мы по дороге в кино, или еще куда, любили обсуждать беседы русскоязычных прохожих, додумывать, о чем они говорят и куда идут.  Иногда Лева внезапно останавливался, разворачивал меня, крепко держа за обе руки, лицом к себе и спрашивал: "Ну, что он сейчас сказал?" Я охотно и дословно отвечала: " Она... меня за дурака держит!"
- А между "она" и "меня" - ничего не было?, - допытывался Лева
- Ничего... Только короткая пауза..., - и Лева смеялся.
Самое занятное, что подсознание мое должно было знать все слова, которых я "не слышала". Иначе, как сочетание непонятных звуков, я бы их пересказала.
Со временем, я стала слышать некоторые, наиболее часто употребляемые пьяными, русские слова, но смущалась и краснела. В Грузии женщины были избавлены от прямой лексической агрессии мужчин, но мои продвинутые сверстницы, в женской компании могли ввернуть неподобающее словцо. И я понемногу примирялась.
Через несколько лет после замужества, когда нашему сыну было четыре года, мы поехали в отпуск в Ессентуки. Ибо в те времена минеральные воды распрекраснейшим
образом лечили те самые болезни желудка, на которые сейчас они не оказывают ни малейшего влияния. Впрочем - кто знает - может в России и теперь язву желудка можно вылечить, употребляя теплый Ессентуки-17, ровно за 30 минут до протертого супа и паровых котлет.
Поиски жилья в сопровождении хнычущего усталого ребенка и двух чемоданов без всяких колесиков, вошли в копилку моих страшных воспоминаний. Нам отказывали раз за разом - маленький ребенок был помехой. Поэтому мы поселились в первой же комнате, где нас троих согласились приютить. Свет в эту комнату проникал через пристроенную лоджию. В которой жили хозяева. Которые входили в нее через нашу комнату. Отчего наша частная жизнь отчасти утратила свою интимность. Но и хозяева не могли полностью уединиться. Они, конечно, занавесили стекла, отделяющие их от нас, отчего у нас стало темно, как в пещере. Но не могли перекрыть потоки звуков, которые свободно перетекали через стеклянную преграду. Причем звуки которые шли от нас к ним, состояли в основном из шиканья, пытающегося утишить звонкий голос нашего мальчика. А то, что шло от них к нам  - состояло из бульканья - они все четверо, включая балбеса - подростка и тринадцатилетнюю дочь, ежедневно пили водку. И брани на самых визгливых тонах. И в самых неожиданных выражениях. Сын не понимал ни слова и не обращал на шум из хозяйской лоджии никакого внимания. Набегавшись за день в парке, он засыпал вечером под аккомпанемент скандала лучше, чем у себя дома в тихой спальне после задушевной сказки. Я понимала и смирялась. А Лева даже иногда находил в их речах особенные перлы, которые шепотом повторял, смакуя.
Проблемы с жильем, едой и минеральной водой были улажены. Туалет находился во дворе и тоже представлялся приемлемым.
Но мыться было решительно негде! Утром ополоснуть лицо и почистить зубы можно было на кухне. Но душа не было нигде! То-есть абсолютно нигде. Городская баня была закрыта на ремонт. В санатории и грязелечебницу без курсовки нечего было и соваться. Дома можно было искупать в хозяйском тазике ребенка. Но как жить взрослым??
И тут выяснилось, что в старой гостиннице, совсем близко от нас есть душевые, в которые можно взять номерок. Каких-нибудь четыре дня подождать мне и всего один  день Леве - и пожалуйста! Горячая вода, раздевалка... Берешь с собой мыло, мочалку и никаких ограничений по времени. Лева с ребенком ждали меня в фойе. Я вышла вместе с полной добродушной женщиной, которая мылась рядом. Она повернулась ко мне и ласково, не понижая голоса сказала: "Ну, слава Богу! П**у помыла - и хорошо!"
И я упала в обморок

О малых божествах

В молодости нимфы были прелестны. Они жили близ источников и следили за живостью и чистотой родников. У хорошей энергичной нимфы  ключи не иссякали, окрестные деревья не смели ронять увядшие листья в бурлящие хрустальной водой озерца, и пугливые лани приходили туда напиться чистой воды без опасения встретить на водопое волка или охотника. Разве что иногда после полуденного отдыха к нимфам заглядывал фавн. Парнокопытные состояли с ним в родстве и не возражали. Со временем экология системы изменилась - римляне настроили водопроводов, часть нимф осталась без работы. Они повзрослели, стали носить туники подлиннее. Некоторые освоили смежную профессию и перешли в  нереиды. Другие оставили за собой полставки, повыходили замуж, пристрастились к домашнему хозяйству. Ах, как всходили у них пироги и цвели левкои! Время шелестело над буколиками и георгиками. Дриады в духе эпохи интенсифицировали свой труд. Так что теперь одна дриада обслуживала несколько деревьев, а отдельные, особо самонадеянные, и целый лесок. Разумеется, леса от таких перемен поредели. Дровосеки - мужья бывших нимф чувствовали себя уверенно.  Постепенно на месте вырубленных дубрав зашумели стадионы. Над корнями священных рощ вольно раскинулись атомные электростанции, а оставленные попечением реки обзавелись набережными  и пересеклись мостами, по которым мчатся белые поезда.
Старушки-нимфы давно поумирали, а дочери их дочерей перебрались в нынешнюю жизнь. Оры стали совершенно безответственны, и порядок в природе нарушается поминутно - дождь идет до Суккота, хамсины длятся не пятьдесят дней, как положено, а по полгода. И то сказать - девушки работают в тяжелых условиях... Одно время приболела наяда первого шоссе, что обитала у  Шореша, и вечера напролет сотни поселян проводили в пробках. Нимфы водостоков следят, чтобы дожди не заливали шоссе, но если проекты новых дорог им не отсылают на подпись, никакие расчеты и дренажи не помогают. Они обидчивы... Когда Геката не в духе, выключаются светофоры на перекрестках. И боже вас упаси, если вы рассердили нимфу сервера. Он зависнет на долгие часы, и вся информация будет недоступна, пока сатиры  из отдела компьютерной связи, не улестят ее мольбами, анекдотами и мелкими подношениями.
Имейте в виду!

О слезах

В детстве слезы были моментальной и спасительной реакцией на все беды и горести: упала, прищемила пальчик, не пустили к подруге, брат сказал: "Нелинька-лапочка, половая тряпочка". Плач доказывал серьезность проблемы, призывал на помощь, упрекал обидчика: "Видишь, до чего ты меня довел?",- взывал к утешителю, а в самом крайнем, безутешном случае, уводил в сладкий, безгорестный сон, который стирал все бедствия, так что утром нельзя было и вспомнить, отчего плакалось с вечера. В моем детстве плакать полагалось только женщинам. Мужчины и даже мальчики презирали слезы. Шестилетнему говорили с укором:"И не стыдно тебе? Ревешь, как девчонка!" Поэтому романтическая литература поражала и изумляла. Героические Тариэл и Автандил, не снимая Тигровой шкуры, проливали слезы по любому поводу. От любви, из умиления, в знак дружбы или вассальной преданности. Кажется, и юный Вертер не чурался проронить несколько слезинок, или даже оросить слезами заветное письмо. Впрочем, не помню наверное. Мои герои - Атос, Портос, Арамис и капитан Блад - скорее дали бы себя изрезать на кусочки, чем стали прилюдно распускать нюни.
Когда я выросла, плакать публично было уже не совсем прилично и женщине. Дома  это, конечно, допускалось. Особенно в семейных ссорах со свекровью и золовками. И, разумеется, как ultimа ratio в спорах с мужем. Но рыдать из-за незачета в университете считалось дурным тоном. И на работе следовало быть сдержанной. В крайнем случае, поплакать в уединенном уголке, потом заново подкрасить ресницы, припудриться и выйти, как ни в чем не бывало.
Другое дело, все что связано со смертью. В наших краях умерший проводил в гробу у себя дома  пять-шесть дней до похорон. Родня дежурила у гроба, вечерами сходились знакомые посочувствовать. Тут не было никаких ограничений - плакала вдова, дети, внуки, соседки. И дальние родственники  из жалости к умершему и оставшимся не могли, да и не должны были сдерживать слез. Уже не было плакальщиц, но общественное мнение все еще ожидало яркого проявления чувств. А в традиционных семьях, женщины еще царапали себе щеки и кричали умершему обидные слова за то, что он ушел один, а их оставил мучиться в этом пустом и холодном мире.
Я на похоронах мужа, кажется, не плакала, впрочем, не помню. В Израиле хоронят в день смерти, так что ошарашенные близкие с трудом успевают понять, что происходит. Благо, Хевра Кадиша берет все технические проблемы на себя, а сознание потом, почти насильно, возвращают многие десятки людей, которые семь дней после похорон приходят домой утешать. Рассказывают, расспрашивают, мельтешат, приносят еду, тормошат и не дают сосредоточиться на понимании того, что случилось и чего уже не воротишь.
После всего, с моими эмоциями произошло что-то странное. Я совершенно перестала плакать. Слезные железы перестали производить соленую жидкость сверх той, которая необходима для зрения. Смеяться я продолжала по привычке, поскольку мимические мышцы легко изобразят все, что угодно. Но эмоции, которые должны были сопровождать этот процесс, пересохли, как и слезы. Так что несколько лет я провела, изображая уместно и ловко человеческие чувства, которых отнюдь не испытывала. Занятно, что из эмоциональной пустыни на плодородную почву, где бьют родники слез и цветут кусты радости, где скачут зайчики удивления и слоняются гиены гнева, меня вывел Живой Журнал. Я написала с десяток рассказиков, и у меня появились читатели. Кто-то похвалил, кто-то написал личное письмо, кто-то позвал на пикник, кто-то пошутил, и оказалось, что смешное все еще присутствует в мире. Есть еще неожиданное и занятное, печальное и возмутительное. И для слез еще есть множество поводов - сочувствие, разочарование, обида. А кто не знает слез, тому недоступна и радость - две стороны одной медали.

Tags:

Зола и прутик

Посвящается elenabautina

Золушка была горькой сироткой. Весь день она сидела у большого камина в огромном сумрачном зале и рисовала прутиком на золе печальные истории из своей жизни. Нет, конечно, мама и папа у нее были, но что с того? Мама заходила в зал и говорила ей: "Детка! Ну что ты сидишь здесь одна? Твои сестры резвятся на солнышке на дворцовой лужайке. Выгляни в окошко - фрейлины крутят веревочку, а принцессы прыгают через нее и смеются. И пажи играют им на флейтах... Так весело..."
-Ах, оставь, мама, - говорила Золушка. - Им весело, потому что вы с папой любите их больше, чем меня. Вон Ангелине вы подарили на праздник спаниеля, а Мериетте - перстенек со сверкающими камушками!
- А тебе пони и диадему, - тихо отвечала мама.
- А я хотела спаниеля и перстенек! Вы никогда обо мне не думаете! - И Золушка, топнув ногой, принималась плакать.
Папа-король отвлекался от государственных дел и говорил :"Ребенок несчастлив - мы плохие родители!"
Звали, конечно, психологов. Золушка немножко оживлялась, рассказывая им о своих несчастьях, но когда они уходили, снова мрачнела и подсаживалась к камину.
Делать нечего - пришлось вызвать Добрую Фею Мелюзину. У феи были собственные семейные проблемы, она откладывала визит со дня на день и прибыла во дворец, когда Золушке уже исполнилось шестнадцать.
Звезды сошли с небес и роились вокруг  милой головки феи, а некоторые осыпались на ее синий бархатный плащ и сияли на нем, как огоньки новогодней гирлянды. Волшебная палочка Мелюзины искрилась и рассыпала лучи, осветившие сумрачный каминный зал, где слонялась, по обыкновению, унылая Золушка. Могущество феи в эту минуту позволяло вылечить смертельно больного и оживить умершего. Но Золушка, посмотрев на нее, только сказала: "Если бы родители меня любили, у меня  был бы такой же драгоценный бархатный  плащ". И печальная Мелюзина призналась в своем бессилии.
- Позовите меня на ее свадьбу, - сказала фея. - Я сумею помочь бедному принцу. Он будет видеть свою жену не такой, какая она есть, а такой, как ему хотелось бы.
Я уже сделала это для множества других принцев. Очень действенное чудо. Одно из моих самых любимых.

Святая простота

Мы учились с ней вместе с самого детского сада. Я помню ее маленькой, худенькой девочкой с двумя тоненькими косичками, в которые аккуратно, мне на зависть, были вплетены белые ленты, заканчивавшиеся внизу безупречно правильными бантами. Мы и в школу пошли вместе. Я вижу ее на наших фотографиях - бледная девочка с острым подбородком. Молчаливая. Аккуратная. Родители ее были баптистами и  они с сестрой говорили маме и папе "вы". Память не сохранила деталей - в остальном Таиса была, как все. Помню только, что когда нас водили на прививки, она ужасно боялась уколов. Плакала и пыталась убежать. Но школьная дисциплина в шестидесятые годы была могучим аппаратом, с которым, конечно, не могла спорить беззащитная малышка. Она заходила в медицинский кабинет в свою очередь, и не хуже меня, бесшабашной, рыдая, получала положенный укол в руку, в попку или в живот. Мне было очень жалко ее, но и смешно - я-то знала, что боль секундная, моментально проходит, а гордость за свое мужество остается на весь день. Так что мне все это, скорее, нравилось.
В пятом, примерно, классе начались такие предметы, как история, ботаника, география. Тут фишка состояла в том, что параграф надо было прочитать дома и пересказать, когда тебя вызовут к доске. Я редко заморачивалась такими делами - домашнее задание - это задачи по арифметике и упражнения по русскому языку. То, что должно быть написано в тетради и будет видно учительнице, проходящей между партами. А всякая словесная дребедень заслуживает, разве что беглого просмотра на перемене, ведь Любовь Антоновна на предыдущем уроке все про эти пестики и огораживания уже рассказывала.
Я любила, когда меня вызывали к доске. Мне нравилось, рассказывая то, что я, по воле случая запомнила из заданного параграфа, вплетать то, что я знала из предыдущих или вообще из книжек и Большой Советской энциклопедии, до которой я была большая охотница.  А Таиса выходила к доске, говорила твердо по памяти первый абзац параграфа. Второй тише, медленнее и с запинками, а на третьем замолкала. Бедная девочка полагала, что выучить урок - значит заучить его наизусть. Никто из нас не был на это способен, а тем более она. Обыкновенно, из уважения к прилежанию, ей ставили тройку.
Прошло много-много лет. Я получила от Таисы письмо - она нашла меня в Одноклассниках. Письмо было теплым и доброжелательным. В нем Таиса описывала свою жизнь. Она была замужем и матерью двоих детей. С помощью мужа, она основала новую Церковь. Католицизм и Православие, оказывается, удалились от Бога и больше не удовлетворяют верующих. Даже Баптизм утратил непосредственную связь с Творцом. Поэтому Церковь Братской Любви (филадельфии), которую Таиса основала в  Лондоне, имеет теперь филиалы  в Париже, Лейпциге и Праге, а кроме того в Лос-Анжелесе, где-то в Африке и в России. В Израиле у Церкви нет филиала - только миссия на горе Кармель. Я разглядывала ее сайт - приятная женщина с милым, дружелюбным лицом и мягким голосом. Она прислала свои стихи. Самое лучшее из них начинается словами
О! Человек! Позволь сказать тебе!
Когда ты в Боге - Бог в тебе!
Гореть возможно, быв в огне!
Добро творить, живя в добре
и далее 8 строф того же содержания и уровня поэтичности. Моя прохладная реакция на ее стихи удивила Таису - обыкновенно прихожане очень любят ее и восхищаются проповедями и стихами. Она пожалела, что я не сумела отречься от внешнего и прочесть стихи духовными очами.
Я, действительно, не сумела. И проповеди ее, душевные, теплые и нравственные, который каждый может найти в интернете, когда их смотришь плотскими очами и слушаешь грубыми плотскими ушами, представляют собой набор нестерпимых банальностей. Ясных, простых, искренних и абсолютно бессмысленных. Полные церковные залы слушают внимательно, что Бог есть свет, Добро это хорошо, а Зло - гораздо хуже. Что старших надо почитать, трудиться не покладая рук и заботиться о слабых. Никаких парадоксов! Никакого умничания. Каждое слово просто и понятно, и обращено к тем, кто, как сама Таиса, не любит сложного. Вероятно, эта церковь скоро вытеснит все остальные - в мире все больше желающих получать диетическую духовную пищу.
И только ехидные евреи норовят каждый раз услышать что-то такое, чего не слышали раньше, насмешничают и осуждают неполнозвучное рифмование слов "огне" и "добре". Даже самой стало совестно!

То, что обидно

Очень компетентный (и это еще мягко сказано) человек настаивает, что из моих рассказиков следовало бы составить книжку.  И даже потратил время, чтобы объяснить, как это делается. Кто бы сомневался - я бросилась отбирать лучшие тексты, переименовывать героев, убирать многоточия, добавлять пропущенные запятые и сглаживать стилистические огрехи. Многие знают, что это немалый труд. Однако, продвигаясь в нем, я все яснее понимала, что книжка, расположенная на твердом диске моего компьютера, не принесет мне особого счастья. Я, конечно, не посмела обратиться к Маэстро с прикладными вопросами, а позвонила к давнему приятелю, который знает всю механику книгоиздательства во всех подробностях самых мелких ее винтиков и гаечек. И он с удовольствием и подробно прояснил мне ситуацию. Книжку издать можно и нужно. И никакой особой сложности в этом нет. Когда редактирование, на какое я способна, будет закончено, следует заплатить известную сумму, и книжка под любезным мне названием, аккуратными стопочками будет лежать в подсобном помещении типографии. Поскольку я непритязательна, в мелованной бумаге не нуждаюсь и не претендую на иллюстрации, выполненные собственноручно Диодоровым, то и сумма будет не заоблачной. Я финансово не подотчетна и, следовательно, могу ее выложить, не влезая в долги.
А дальше - я могу презентовать ее Родственникам и Знакомым Кролика, разослать по библиотекам или сдать для продажи в книжные магазины. На радость читателю.
Очень обидно, нет?
Как если бы музыканту предложили заплатить несколько тысяч долларов, а за это в зале соберутся зрители и просидят полные два отделения, пока он будет наяривать на своей скрипочке.

О бессмертии

Мы с подругой летели на каникулы в Ленинград. Нам было по восемнадцать. Мы закончили первый курс и мамы впервые разрешили нам самостоятельно уехать из дома. Разумеется, эта неподотчетность была ограничена разумными рамками. В Тбилиси нас провожали родители, а в Ленинграде встречал Олин дядя, дома у которого мы и должны были прожить месяц, под присмотром его старенькой мамы и тетки. Мы были уверенными, взрослыми, опытными женщинами - высшая алгебра, аналитическая геометрия и общая физика были уже сданы. Мы были умны и образованы, а если и не красивы, то, черт возьми, просто привлекательны! Восторг путешествия без родителей одолевал нас и не давал заткнуться ни на минуту. Я сидела у окна, и голубое небо с белыми ватными облаками принадлежало мне одной. Но я иногда великодушно позволяла Ольге поглядеть, если в поле зрения попадалось что-нибудь особенно красивое и необычное. И оно, это необычное, стало появляться все чаще. Самолет делал виражи, припадая на одно крыло и внизу появлялась земля с маленькими деревьями, домиками, машинками и поездами.  Это было удивительно интересно и необъяснимо! Наш путь лежал на северо-запад, а мы кружили над грузинскими деревнями. Причем, уже второй, а потом и третий раз пролетали над одним и тем же местом.
Мы предвкушали, что будем рассказывать об этом домашним и друзьям, и с удовольствием примечали, как недовольны и испуганы наши соседи. Из заднего салона нашего Ту-104 даже раздавались какие-то смутные то ли крики, то ли восклицания. Пришла стюардесса и объяснила, что при взлете, самолету не удалось закрыть одно из трех шасси и, поэтому, мы вынуждены вернуться на посадку в Тбилиси после того, как весь керосин будет слит. Потом оказалось, что сливаемый керосин загорелся, и задний салон наблюдал в окнах поток огня и дыма, стекающий по крылу. Соседи вокруг окончательно перепугались. Молодой человек, сидевший третьим в нашем ряду был абсолютно бел, поминутно оттирал пот со лба и выглядел, как будто вот-вот хлопнется в обморок. Это побудило Ольгу рассказать анекдот. Он звучал так:
- Приятель успокаивает друга, которому надо лететь в командировку, а он ужасно боится самолетов: "Гоги, дорогой! Зачем переживаешь?? Лететь не опаснее, чем ехать в машине. Вот, мой сосед - ехал на автомобиле по шоссе и погиб! На него упал самолет - и всех в лепешку!"
Мы хохотали до слез. Мужчина в соседнем кресле разозлился. И так сильно, что если бы не абсолютный код поведения грузина, дело могло бы дойти до затрещины. Он почти не владел собой. Зато стал из белого красным, и это снова было очень смешно - но мы сдерживались, потому что были хорошо воспитаны.
Наконец появился аэродром. Мы увидели несколько пожарных машин и с десяток машин "скорой помощи" -
тут мы бы тоже могли испугаться, но не успели. Самолет сел на дорожку, проехал, сколько положено и остановился, как ни в чем не бывало.
Нас высадили. Провожающих уже не было. Мы помыкались с багажом несколько часов. Потом тех, кто все еще не раздумал лететь, погрузили в другой самолет, и мы отправились в Ленинград.
Я и Ольга прожили  похожие жизни. Наши мужья очень тепло относились друг к другу. Мы обе проводили их до самого-самого конца. И наши воспоминания включают множество вещей - то, что было у всех, и то, что касается только нас. Но поездка в Ленинград - одно из самых прекрасных - жемчужина в коллекции. А лучшее в этой поездке - свое бессмертие, какое мы ощущали так же несомненно, твердо и материально, как люди чувствуют замечательный запах свежего грузинского хлеба.

Похвала похвале

У вас очень красивый дом! Но это не комплимент...
У меня очень плохой вкус


              Похвала - исключительно тонкая материя. В моем детстве считалось, что хвалить детей непедагогично. От этого они становятся балованными, самоуверенными и заносчивыми. Для похвалы нужны веские причины - не пятерка, какая-нибудь, по математике, а, например, самостоятельно выстиранные до сверкающей белизны и очень аккуратно и своевременно подшитые к форменному платью, белый пикейный воротничок и манжеты.
           Теперь концепция изменилась. Ребенка хвалят обильно и непрерывно. За всякую каляку на бумаге, за суп, который он съел, не перевернув тарелку, за то, что он такой милый и его так приятно целовать в  глянцевые  душистые плечики, коленки и пузики. Он и сам с раннего детства учится хвалить.
Трехлетний, разворачивает подаренную новую маечку и говорит восторженно: "Как красиво!"
Равнодушие к одобрению окружающих - тяжелый признак аутизма. Нормальный человек хочет, чтобы его хвалили. Аутист живет один, за толстым стеклом. Пока воспитатели не научатся докричаться до него со своим одобрением, пока он не почувствует, что их похвала приятна, никакое воспитание невозможно.
           Есть огромный сад, в котором растет этот разнообразный фрукт:
Неплохо - ты молодец! - блестяще - благодарность в приказе - медаль - заслуженный артист Туркменской ССР - малый триумф - Букер - большой триумф - Филдс - Нобелевская премия мира - канонизация. Большая часть плодов в этом саду горькие или вообще ядовитые.
Возможно, больно получить Абеля, когда твердо рассчитывал на Филдса - не берусь судить. Или быть причисленным к лику блаженных, если твои заслуги позволяют метить в святые. А вот о чем знаю не понаслышке, это похвала чрезмерная. Специально раздутая и гипертрофированная. Когда, например, ты сдаешь работу за час до срока, и начальник благодарно-иронически говорит: "Ты единственная на свете! Других таких нет!" Ну, что ж - мы тоже умеем огрызаться - можно съехидничать что-нибудь подходящее в том же кисло-сладком вкусе.
           Похвала моей стряпне - приятна без примесей. В этом месте у меня нет рефлексий и неуверенности. Вкусно - значит я молодец. Пересолено, а все равно хвалят из вежливости - значит гости удачно подобраны.
           "Нелличка - вы умная женщина!" всегда доставляет удовольствие. Я и сама так о себе думаю. Приятно, если еще кто-нибудь заметил. Сложнее обстоит с комплиментами внешности. Я некрасива и поэтому оцениваю их очень внимательно. В молодости была чувствительна к фальши, теперь совсем спокойна. У друзей проколов не бывает. Хвалят, что следует - новую прическу, или красивые сережки - дружу с людьми умными и деликатными.
            Настоящее мучительство - похвала моим писаниям. Ужасно хочется ее получать, но правда ли? Не из вежливости? Не преувеличено? Поссорилась с замечательно талантливым и остроумным, симпатичным мне человеком, злобно ответив на его цветистые славословия. От слов "да вы настоящий писатель!" - оказалась в полуобмороке. Говорю себе: "Холоднокровней, Маня!", но не получается. Третья логика, с ее вечной неуверенностью в своих возможностях...


Один мой знакомый не стал читать восторженную статью о себе в Едиот Ахронот. "Да знаю - говорит - что хвалят. Надоели!"

Tags:

Жалоба

Родственники больных - сущее наказание для врачей и сестер. От них происходят самые разнообразные хлопоты и огорчения в казенном доме, называемом больницей. К арабским пациентам в часы приемы собираются все члены классических семейств - ну, скажем, четыре брата и две сестры, каждый со своими детьми, невестками, зятьями и внуками, включая грудных младенцев. Все с гостинцами. Гвалт и суета, как на перроне за две минуты до отхода поезда дальнего следования. Вопросов врачам не задают, но диету больного и всей палаты меняют в один миг по своему разумению.
Еврейские больные принимают одновременно не более трех-четырех посетителей. Зато каждый из них желает знать все подробности диагноза, лечения и перспектив. Замученный дежурный врач обреченно отвечает на вопросы, и даже самые идиотские из них уже были обсуждены родственниками предыдущих больных. Поэтому врач кротко разъясняет, что нет, беременная женщина не заразится раком, если ее дядя с меланомой  чихнул. А также и: "Мы не знаем, какой из продуктов питания вызвал это заболевание, и исключение этого продукта  не приведет к полному выздоровлению". Еврейские родственники относятся к ответам врачей скептически и для проверки задают их по нескольку раз, и всем подряд.
Бывают случаи, когда у жены больного, неотступно ухаживающей за мужем днем и ночью, есть своя концепция. Она может быть незамысловатой,  вроде: лекарства вредны для здоровья. Или более изощренной:
"Вы поместили моего мужа в палату, в которой расположение кровати, входа и зеркал способны убить  кого угодно. Даже я чувствую себя здесь нездоровой!"
Бывают жалобы на то, что больному назначили морфий. "Ты знаешь,- говорит медбрату встревоженная внучка - ведь к морфию можно привыкнуть! Бабушка-морфинистка - ведь это позор для внуков!"
Особенно любимое всеми врачами  - это ссылка на газету "Труженик Сыктывкара" и даже вырезка из этой газеты на русском языке.  Пожилая женщина косноязычно, с ужасным акцентом переводит на иврит заметку, в которой говорится, что сок клюквы, уваренный с медом до половины объема,
полностью излечивает  любые онкологические заболевания. Действие этого препарата проверено на множестве пациентов и не дает никаких побочных явлений. Она в тоске смотрит на врача, проработавшего без передышки 20 часов, и ей кажется, что невнимательный доктор только по своей неосведомленности и равнодушию, продолжает мучить химиотерапией ее мужа - самое дорогое, а теперь и самое беззащитное существо на свете.
А вот последняя, свеженькая история. Вести с полей.
На имя директора больницы пришла жалоба о медицинской ошибке доктора Л. и его неэтичном отношении к больному. Там подробно и эмоционально, на смеси канцелярита и уличного жаргона, описано, как девяностодвухлетняя старушка вся желтая, как лимон, и почти без сознания поступила в больницу; как ей поставили диагноз "рак печени" и сказали, что  прогнозы очень плохие из-за возраста и из-за стадии болезни. Поэтому, после лечения, которое должно временно облегчить ее состояние, рекомендуется поместить ее в хоспис, или домой в статусе "домашней больницы". Основываясь на словах онколога, который обещал скорую смерть, родные выбрали домашний уход, (при котором медсестра ежедневно приходит на дом и делает необходимые процедуры, обезболивающие наркотики выдаются неограничено, врач доступен по телефону в любое время суток и прибывает в течение часа по требованию). Однако, в связи с некомпетентностью медицины, больная дома "расцвела, как цветок". И даже встала со смертного одра и ходит по всей квартире. Формальный повод для жалобы - огорчение, какое слова врача о близкой смерти, причинили всем членам семьи. Поэтому, дети и внуки требуют наказать врача, обещают проследить за этим наказанием, а кроме того угрожают написать такую же жалобу министру здравоохранения.
Все отделение смеется, а доктор Л. сердится и  пишет длиннющую объяснительную записку, на каком основании он подарил  пару месяцев нормальной жизни чьей-то любимой маме и бабушке.

О чтении

Первой книгой, которую я прочла, когда буквы перед глазами превратились в слова, имеющие смысл и цепляющиеся друг за друга - была тоненькая  детская сказка "Зой и Зоя". Там рассказывалось о  двух весенних лучиках, которые спускаются на землю и оживляют природу. Мне было чуть меньше пяти.  Потом я читала непрерывно. Занятно, что самое острое литературное переживание моей жизни произошло в школе, на уроке русского языка. Во втором, кажется, классе, первого сентября, перелистывая новенькую "Родную речь", я увидела шесть строк. Там было написано:

                                                   Под голубыми небесами
                                                    Великолепными коврами,
                                                    Блестя на солнце, снег лежит;
                                                    Прозрачный лес один чернеет,
                                                    И ель сквозь иней зеленеет,
                                                    И речка подо льдом блестит.


Картинка была абсолютно четкой. Я уже видела ее, когда мама возила нас с братом в Бакуриани. Но не это поразило меня особенно сильно. Невыносимый восторг вызвало слово ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ, так свободно, уверенно и вольно расположившееся во второй строчке. Я тогда в первый раз и навсегда поняла, что стихотворение - это то, что нельзя пересказать другими словами. Дальше накатили Андерсен, с его первыми печалями, Чук и Гек,
разноцветные томики библиотеки приключений с золотыми пальмами и шпагами на корешках, мушкетеры, капитан Блад - "лично я имею честь быть ирландцем", океаны романтики, безграничная преданность, беспредельная любовь, непонятные слова и целые страницы, в которых происходили необъяснимые, но нисколько не мешавшие моему удовольствию события. Радость чтения частенько требует участия третьего лица: нам с книгой так хорошо, что хочется поделиться еще с кем-нибудь, кто может понять мой восторг. Отлично помню, как криком призвала папу послушать замечательные строчки:

Ленивый муж своею старой лейкой
В час утренний не орошал его;
Он как отец с невинной жил еврейкой,
Ее кормил — и больше ничего.

 Мне ужасно понравилась цезура после слов  "ее кормил". Читатель понял, что я добралась до Гавриилиады. И папа тоже понял. Он выслушал, не высказал никаких эмоций, а только посоветовал заняться уроками.
Глава в трех мушкетерах, где миледи принимает д'Артаньяна вместо графа де Варда ("Ночью все кошки серы") тоже содержала необъяснимые
несообразности - например, с какой стати миледи принимала возлюбленного в ночной рубашке? Ведь выслушивать признания и даже дарить поцелуй любви, можно было и в парадном платье. И даже куда удобней!
В следующем году, в детском санатории в Цхалтубо, куда я попала из-за участившейся ломоты в коленках, старшая девочка просветила нас, девочек помладше. Ужас от отвратительной механики любви улегся за несколько месяцев, и литература повернулась ко мне еще одной гранью. Пестрые рассказы Элиана, Декамерон и всякие грубые французские фаблио стали интересовать меня чрезвычайно. Оставляя, однако, место для Зощенко, Бабеля, Олеши, Катаева и Каверина. И конечно, чуть ли не в первую голову, для Козьмы Пруткова, Ильфа и Петрова, и Гашека. Когда я кончала школу, опубликовали ВСЕ. Булгакова, Гумилева, Ахматову (я на правую руку надела перчатку с левой руки - сердце замирает от волнения)
Не помню, чтобы мои литературные пристрастия изменились за последние полвека. Я по-прежнему люблю Маршака и старинные баллады (ночь была и было темно - ночью с войны вернулся Рено). По-прежнему испытываю нежность к книгам Стругацких - даже самым простодушным из них, от которых авторы давно и со стыдом отреклись. Я только научилась извлекать удовольствие из "неприятного". Приучали меня к этому Кафка и Набоков, и Умберто Эко. Некоторая читательская изощренность требуется, чтобы прочесть и полюбоваться Островом Накануне. Ну, что же, за длинную, наполненную книгами жизнь, ее можно приобрести.
Горенштейн, Шишкин, Иличевский - это не легкое чтение. Чтобы отдохнуть и вернуть себе душевное равновесие, я читаю Монтеня, Записи и выписки Гаспарова, Инструмент языка Водолазкина и повести Белкина. (Моя бабушка добавила бы "не будь рядом помянуто")

Tags:

Меня воспитывали очень строго. Не то, чтобы наказывали - такого не помню.  Просто когда я явилась в этот мир, он был уже тщательно расчерчен на клеточки, и про каждую я знала  - можно ли мне в ней находиться.
Следует съедать все, что положено на тарелку и говорить: "Спасибо, очень вкусно". После школы надо немедленно идти домой. Нельзя ничего просить - все, что мне надо, включая игрушки, мороженное и кино, у меня будет, когда взрослые сочтут это своевременным. Я получала все это в изобилии, но не по своей прихоти. Да и изобилием это было с точки зрения ребенка, который привык ничего не просить. Нельзя говорить родителям "нет". Не то, чтобы я немедленно делала, то, что мне велели - играла на пианино, мыла посуду, собирала портфель - просто возражения были многословны и не абсолютны. Касались причин, почему я откладываю исполнение. Иногда оно откладывалось
навсегда, но политес не позволял сказать "не буду". Меня любили и поощряли, в доме было около трех тысяч книг и никаких ограничений в доступе к полкам. Я хорошо училась, но перед поступлением в университет мне все же взяли репетиторов по физике и математике, и это были лучшие учителя в моей жизни.
Короче говоря, когда я стала взрослой и относительно самостоятельной, мне не нужно было почти ничего - я избегала красивых мужчин, не желала красивой одежды, не носила фирменных джинсов. Никогда не заходила в бар. Не очень рвусь путешествовать. Не мечтаю о лабутенах. Я была в отличных парижских магазинах и не стеснена в деньгах, но не купила себе ничего.
Сумочка от Луи Витона мне ни к чему. Меня удовлетворяет самая скромная мебель и непритязательная квартира в маленьком городке.
Единственное, что мне действительно нужно - это слова.
Не всякая женщина любит ушами, но я - да! Разговоры - вот единственное важное. Привлекательный ум - то, что делает людей моими друзьями. Я и сама склонна к велеречивости в свои хорошие моменты. Общаюсь я легко и легко откликаюсь на просьбы окружающих. Вероятно поэтому мной не манипулируют. К чему? Скажи, что тебе надо, и я сделаю. Это первый источник моей незамысловатой истории.

Вот второй - случайный поворот судьбы, и на работе я оказалась в водовороте событий. С самого утра турбулентный поток тащит меня, швыряя из стороны в сторону и придавая мне ускорения, почти невыносимые для моего тела и рассудка. В дополнение ко всему, приняты новые молодые сотрудники, неопытные, робкие и нуждающиеся в инструктаже. По двадцать раз в день я вижу напротив испуганно округлившиеся глаза милой девочки, у которой что-то не получается, и она тихонько зовет меня на помощь. И это еще двадцать вставаний. В конце дня я утомляюсь до полного изнеможения. Как когда-то на первом курсе в альпиниаде. Но тогда я могла себе позволить сбросить рюкзак, повалиться на снег и сказать: "Подберете меня на обратном пути!". А теперь я взрослая - мне и следует подбирать ослабевших.

Третья часть марлезонского балета.
Через сорок лет со мной связалась моя одноклассница, с которой я была неразлучна с самого детского сада и до конца школы.  Она, как и я, была смешлива. Тысячу раз мы бывали друг у друга дома, вместе делали уроки и готовились к экзаменам. Если говорить о школьных друзьях, то она и была моим другом. Мы поболтали по скайпу. Она рассказала о своей блестящей дочери - физике-ядерщике из ЦЕРНа. Я - о своих детях. Пыталась дать ей почитать рассказик о нашей школе, но ее это не заинтересовало. Она только спросила: "Неужели ты до сих пор все это помнишь?"
Через несколько месяцев она позвонила опять - по делу. Что-то касалось отдыха ее племянников на Мертвом море. Я обещала помочь, хотя, говоря откровенно, на том же сайте, каким я собираюсь воспользоваться для заказа, могли бы заказать те же комнаты и сами племянники.
Вчера она позвонила снова. Ее дети будут в Иерусалиме неделю. Не могла бы я поводить их по Городу, показать самое интересное - всего несколько дней...
Тут моя душа, истощенная недавними горькими утратами, и мое тело, измученное работой и ответственностью, внезапно объединились в полной гармонии и генерировали простой и короткий ответ: "Нет!" Кажется это первое "нет" в моей жизни. До сих пор у меня не было причин, повода, желания и отваги  кому-нибудь решительно отказать. Я становлюсь другим человеком. Приходите познакомиться.

Мои соседи

Самую первую соседку, какую я помню, звали Ольгой Матвеевной. Мне было года четыре - середина пятидесятых годов. Она была старенькой, худенькой дворянкой и носила длинную старорежимную юбку, которую я теперь могу датировать ранними двадцатыми годами. Жила она в нашем дворе, в глубоком страшном подвале. В ту эпоху государство не считало, что должно помогать нетрудовому элементу, и Ольга Матвеевна не получала ничего. Возможно, хозяин дома не брал с нее плату за жилплощадь. Вода была во дворе, может быть, и бесплатная для нее. Но за свет или керосин, платить все же надо было. Так что, вероятно, она просила милостыню, но где-то вдалеке, так что мы ее никогда не видели настоящей нищенкой. Весь двор относил ей зачерствевший хлеб, заплесневевшие остатки колбасы и кастрюльки со скисающим супом. Мы иногда покупали торт, украшенный множеством разноцветных роз, изваянных из сливочного крема. Торт был вполне съедобным, но сладкий маргарин крема, щедро сдобренный пищевой краской и ванильной эссенцией, бабушка тут же снимала ножом  и отправляла со мной к Ольге Матвеевне. Я спускалась к ней, и пока она, с благодарностью, перекладывала это чудовищное лакомство с моей тарелки на свою, разглядывала крошечную каморку, стены которой были увешаны разными картинками, шляпками и непонятными притягательными  вещицами с тряпичными цветами, оборками, бусинками и бахромой. Один раз Ольга Матвеевна подарила мне такую штуковинку, оказавшуюся подушечкой для булавок. Ветхой, пыльной и неописуемо милой моему детскому сердцу.
Она скоро умерла, и подвал этот стал служить подсобным помещением для ее соседей, трех сестер, живущих в более светлой и просторной смежной комнате.  Одна из них служила поварихой, другая была медсестрой, а третья - буднично и безо всякого пафоса работала проституткой.

Через двадцать лет мы с Левой оказались в высотном ведомственном доме, в отличной трехкомнатной квартире. Мы сделали там основательный ремонт и даже передвинули главный стояк отопления, который по прихотливому произволу прораба либо по  стечению обстоятельств, отстоял от стены кухни сантиметров на сорок. Сварщик-сантехник Вася, милый человек, балагур и весельчак, играючи сделал нам сложную работу, передвинув трубы и
батареи отопления, освободив проходы  и облагородив ванную комнату импортным унитазом. Он был известен как замечательный профессионал, который в перерывах между запоями работал усердно и честно и не запрашивал больше, чем его работа стоила. Мы остались очень довольны результатами его усилий  и им самим. Кухня стала уютной и вместительной. Однажды в октябре мы сидели за кухонным столом как раз в момент, когда домоуправление проверяло готовность к отопительному сезону. В систему пошла вода под высоким давлением - ведь мы жили на пятом этаже четырнадцатиэтажного дома. И тут из стояка  на высоте двух метров забил твердый горизонтальный кол ледяной воды. Васю отвлекли во время работы, и он недоварил шов на пару сантиметров. Пока мы совладали с этой струей, прошло по меньшей мере минут двадцать. Несмотря на мои нечеловеческие усилия улавливать струю в ведра и котлы и выливать своевременно эти ведра, пока Лева искал в подвале Главный Вентиль, мы, конечно, испоганили свой паркет и стены и пролили целое озеро на нижних соседей. Под нами жил маленький гордый армянин с женой и детьми. Как только воду удалось отключить, мы ринулись к нему, чтобы наладить отношения, обещать ему ремонт за наш счет и прибрать по мере возможностей его, полуразрушенное потопом жилище. Он молча выслушал нас. Кивнул. И только повелительным запрещающим жестом остановил мою попытку начать собирать в ведро куски отвалившейся штукатурки.
- Женщина придет - уберет! - коротко сказал он. Жена действительно пришла с работы и навела в доме возможный порядок, нисколько не удивившись, что несусветная грязь и лужи ждали ее возвращения несколько часов. Наши отношения не пострадали от этого инцидента. Марго даже научила меня нескольким собственным секретам приготовления сациви, которыми я с благодарностью пользуюсь по сей день.

В Иерусалиме мы снимали свою первую квартиру на улице имени персидского царя Кира. Вдумайтесь - мы помним этого царя, отпустившего нас из Вавилонского плена в шестом веке до нашей эры, и называем улицы в его честь.
Так вот, мы жили возле самых стен Старого города, и нашими ближайшими соседями оказались... э-э-э ... дешевейшие Иерусалимские блудницы, чья биржа располагалась точнехонько под нашими окнами второго этажа. Давиду было пятнадцать лет, и он  учился в религиозном интернате, и возвращался домой только на субботу. Как раз в  горячее время, когда кроме  ночных бабочек, под домом крутились клиенты попроще - те, которые искали самых
доступных в городе удовольствий, и покровители жриц любви, которые приходили, чтобы забрать часть выручки, не дожидаясь конца смены. Неописуемых сцен насмотрелись мы, подходя к дому, и не передаваемых моим лексиконом выражений наслушались длинными теплыми ночами. Мой бедный мальчик, днем изучавший благочестивые трактаты, ночью невольно овладевал виртуозным ивритским матом, сдобренным отборнейшими арабскими проклятиями. И попутно приобрел прививку против продажной любви.

Теперь я живу в Иудейской пустыне, в доме, полном эфиопскими семьями. Из моего окна сейчас видны несколько десятков соседок в белых покрывалах и субботних тюрбанах. Они приветливы и дружелюбны. Многочисленные их дети очаровательно красивы. Несколько лет назад в эфиопской семье, живущей над нами, проходила таинственная церемония, в ходе которой прямо в квартире забили небольшое парнокопытное - козленка, что-ли? Я видела, как выглядела эта, обычно очень опрятная квартира, через короткое время после жертвоприношения. Дело в том, что по недосмотру, копыта животного попали в канализацию и, поскольку, я живу на первом этаже, я и стала жертвой закупорки главной клоаки... Нет, не буду пересказывать дальнейшего. Люди с опытом - отлично представят. А те, которые еще не видели такого несчастья, все равно не смогут понять... Не мне, с моими скромными литературными притязаниями, описывать тот вечер и ночь...

Жизнь моя, как поезд, двигается в известном направлении. Соседи остаются позади, как маленькие станции и деревни, которые разглядываешь из окна своего купе, уютно устроившись на животе на верхней полке, улыбаясь их светящимся окнам и станционным часам, показывающим, как недолго осталось ехать до пункта назначения.

Сквазка

Лягушка Гуля сидела на листе кувшинки и размышляла о своей жизни. Она давно жила в этом болотце. Дикие гуси занесли ее сюда много лет назад. У Гули был легкий характер и она запросто нашла общий квак с соседями на ближайших кочках. И даже слыла среди них эрудиткой, поскольку  расс-ква-зывала им  о ква-нтах, ква-рках и ква-зарах. Ква-ла Всевышнему, комаров в то лето ква-тало на всех.
Однажды  из неведомого далека, на болотце залетела стрела. "Если я больше не летаю по миру, то мир иногда прилетает ко мне" - подумала Гуля. - "Кви про кво".
Она пощупала, понюхала, лизнула стрелу и, наконец, подняла ее своим лягушачьим ртом за серединку. "Ну и ква-лификация у тебя" - ахнули подруги. Гуля никогда не ква-сталась своими умениями... Удовлетворялась добровольными по-ква-лами соседей. Так, сидящей задумчиво со стрелой во рту, ее и нашел Иван Царевич. Он был уже не так молод, имел жен и детей, завоевал не одно царство... а поговорить по душам было не с кем. Вот и стрелял от скуки на квакациях в белый свет, как в копеечку.
Лягушечка Гуля ему ужасно понравилась. Они разговорились обо всем на свете - о ква-дригах и эло-кве-нциях. Ква-дратных уравнениях и э-кви-либристике..
. Иван Царевич стал ходить на болотце каждое свободное воскресенье, подарил Гуле множество изящных сувенирчиков и даже малюсенькую золотую корону. Он рассказывал лягушке про свою жизнь и про работу, где сидел к плечу плечом с молодым неучем, из таких с кем ни о чем поквакать не о чем. Гуля жалела царевича и всю неделю думала, чем бы его развеселить на выходных. С соседями она больше не переквакивалась - у них не ква-тало интеллекта, были они все одинаковые, как ква-керы, к тому же  скучные, мелкие и зеленые.
А тем временем в большом мире шли политические процессы. Иван Царевич внезапно оказался царем Иваном. И довольно-таки Грозным царем.  Тут он, конечно, и думать забыл про болота и лягушек, и весь отдался важнейшим Государственным делам. А Гуля осталась со своей короной в тишине и одиночестве. Болотце ее давно пересохло, подружки перебрались в другие лужицы. Некому было рассказать о ми-квах и Ква-зимодо.  Она все сидела на своем пожухшем листе кувшинки и размышляла, квак дожила до жизни такой.
Квазижизнь! - вздохнула умная Гуля

Не люблю цветов



Нет-нет! Не поймите меня неправильно! Я в своем уме, а значит люблю цветущий луг - кто мог бы его не любить!



Простодушие ромашек, запах кашки, лиловость неведомых чашечек, густо, со всех сторон облепляющих высокие стебельки, невинность низкорослого клевера, заманчивость колокольчиков, неожиданность маков... Ветерок, который все это раскачивает, дирижируя кордебалетом цветов высокими тоненькими, гибкими палочками злаков.
Счастливейшее чувство - оказаться свободной и беззаботной на цветущем лугу. Однажды - это было в высокогорном рачинском* селе Шови - и луг был не просто цветущим, а цветущим в прохладном прозрачном синем воздухе альпийским лугом, я повалилась на траву, не заботясь о примятых цветах - их было бесконечное количество, а бесконечность не боится маленьких ущербов. Я лежала там и все пять моих чувств наслаждались блаженством рая. А рядом со мной растеряно стоял трехлетний сын и не знал, что ему следует предпринять. И чтобы занять его важным делом, я попросила поискать и принести мне цветочек. Он ушел. Вокруг царила благость и безопасность, и я забыла о времени и о всех прошлых и грядущих неприятностях. Через четверть часа мой сыночек вернулся и вывел меня из нирваны. Вот,  - сказал он,- ты просила цветок! И он подал мне коротенькую веточку с сереньким цветочком, который когда-то был голубым или сиреневым, но потом потерял несколько лепестков, два скрючились и пожухли, а остальные кое-как держались. Это мой мальчик нашел для меня на июньском цветущем поле. Я смотрела на него
во все глаза - он был невозмутим. Не похоже, что старался сделать назло, или огорчить... Просто это был его свободный выбор...

И садовые цветы очень люблю - розовый сад это место, из которого не хочется уходить. Разнообразие оттенков упругих шелковистых лепестков восхищает меня, запах просто приводит в восторг. Люблю глицинии, тюльпаны, не могу равнодушно видеть нарциссы, астры и георгины. А сирень вообще сводит меня с ума - уж не знаю, садовая она или полевая... По-моему, сирень - цветок городской. Куст сирени для меня вершина Господнего творения.

А не люблю я получать в подарок дорогие букеты. И чем роскошнее, оригинальнее и прекрасней букет, тем отчетливей я с первой минуты представляю длинные, печальные,  разнообразные этапы его умирания.
И я уж не знаю, стараться ли мне удлинить его жизнь, подсыпая сахару и аспирину, удаляя отмирающие цветы, меняя воду и обрезая осклизлые стебли, или оставить его в покое, позволив умереть своей смертью, вдыхая запах увядающих лепестков и протухающей воды.

К чему я все это пишу?!
Случился у меня тут на днях день рождения. Терпеть не могла всю жизнь этот обычай, а в последний год дала слабинку. И пригласила людей, которые мне казались близки. Которые, как я думала, понимают мою специфическую душу.
И они пришли. Надарили мне чудесных подарков и не принесли ни единого цветочка из тех, которые должны были по негласному уговору, отравлять мне жизнь, как минимум, всю следующую неделю! И ведь никто не знал!!!

Даже трудно описать, как я была растрогана


*
Рача - район в Грузии.

О безнадежной любви

Нынешний японский император - прямой потомок богини Аматерасу. Богиня-солнце послала своего внука на землю и его сын стал первым Императором Страны Восходящего Солнца. Какие бы несчастья ни происходили в мире с того дня, какие бы кровопролитные и свирепые войны ни бушевали - хоть война Тайра с Минамото, хоть нашествие варваров, хоть атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки - престолонаследие, никогда не нарушаясь, идет от отца к сыну или племяннику. И в любом случае к прямому и несомненному потомку богини.
Японцам непонятно, что такое правящая династия - все эти Каролинги - Капетинги - Бурбоны - Габсбурги - Рюриковичи. Каким правом повелевать обладают эти люди? Как могут они влиять на счастье поданных, не имея связи с небом? А Сын Неба, исполняя церемонии, ритуалы и обычаи, может и обязан осчастливить свой народ и привести его к благоденствию. Впрочем, это скучные рассуждения. А вот история, которую не могу не пересказать...
У Императора Кирицубо среди прочих дам служила одна наложница невысокого ранга - хрупкая и нежная дама из павильона павлоний.
Отец ее умер и она была лишена могущественной поддержки. Между тем, Император любил ее без памяти. Он призывал ее в свои покои гораздо чаще, чем свою главную наложницу, а тем более всех остальных. Привязанность его к ней была так велика, что и после ночи, проведенной у него на ложе, он просил ее остаться на день в его покоях, что было бы уместно разве что для служанки, а не для знатной дамы. Она пела своему Господину, наигрывала нежными пальчиками на музыкальных инструментах, беседовала с ним о поэзии и жизни, или просто сидела молча на татами, а он любовался ее красотой и кротостью.
Остальные дамы дворца были недовольны. Они шушукались за спиной дамы павлоний, иногда зло шутили и даже, когда она быстро шла по узким переходам дворца, призванная Государем в его опочивальню, позволяли себе дернуть ее за полу одежды или бросить что-нибудь ей под ноги, так что она спотыкалась а иногда и падала, слыша с галерей серебристый смех нескольких проказливых молодых женщин. Все это было невыносимо... Дама похудела и стала еще более слаба.
Она все чаще просила позволения провести несколько недель в доме у матери. И хотя Император никогда не отказывал ей, такие разлуки причиняли ему боль. Он не знал, как оградить любимую наложницу от обид и огорчений и только жалел, что она в этом мире совершенно лишена поддержки хоть бы одного влиятельного родственника.
Когда дама родила прекрасного сына, который полюбился Государю больше всех его старших детей, ее здоровье окончательно ухудшилось. Вернувшись во дворец после месяцев положенного удаления, она нашла Императора, не имевшим сил разлучатся с ней хоть на минуту более того, что требовало его участие в обязательных церемониях. Однако ее снедала тоска и неведомая болезнь... Она просилась домой, а Государь умолял остаться еще на день, на час, на четверть часа. Так что ее внесли в повозку  почти в обмороке. И волы повлекли повозку с уже бесчувственным телом к поместью ее матери. Наутро Император получил известие об ее кончине. И тогда, снедаемый отчаянием, виной и любовью, он вне очереди присвоил своей покойной миясудокоро* третий придворный ранг, надеясь, что и после смерти ее дух будет доволен полученным служебным повышением.
В этой истории, казалось бы, нет ничего необычного. Кроме судьбы сына, рожденного от этой великой любви. Она описана в величайшем романе прошедшего тысячелетия. Но, поскольку, мы, русские, ленивы и нелюбопытны, некоторые из нас этого романа не читали. И я буду иногда, под настроение, пересказывать из него лучшие, занимательнейшие кусочки - кто мне запретит?


*миясудокоро - наложница императора, родившая ему сына

Счастливый человек

Посвящается Г.Д.


У меня был родственник - и довольно близкий. Я запомнила его уже  старым. Когда мы начали тесно общаться, ему было хорошо за семьдесят. В молодости он закончил политехнический институт и всю жизнь проработал инженером. Но на каких-то очень невидных должностях... Работал и работал 50 лет, а потом вышел на пенсию. Был он маленьким, худеньким, немного скособоченным очень еврейским старичком. Кажется и нескольких зубов не хватало. Совершенно невероятной доброты, которую он абсолютно не сознавал. Наши семьи жили на разных концах города и никаких беспроволочных телефонов тогда не существовало. Да и обыкновенные работали из рук вон плохо. Так что отмазка "не дозвонился", для тбилисца была абсолютно естественным делом. Однажды в Москве я автоматически использовала ее, когда не захотела встречаться с несимпатичными мне людьми и получила удивленный ответ: "Как так - мы были дома!" То-то я засмущалась!
Но дядя Сюня  как-то моментально узнавал наши новости и внезапно приезжал со своей окраины, выяснив, что бабушке выписали новое лекарство, и никто еще не сходил за ним в дальнюю аптеку.
- Что-ж такого, - говорил он, - вы ведь все заняты, а я на пенсии.
Он был чрезвычайно ласков - до слащавости. "Дорогая же ты моя! - говорил он мне нараспев - как ты себя чувствуешь?"- и целовал в обе щеки.
В детстве он учился в хедере и остался одним из последних, в Тбилисской общине русских евреев, кто еще мог прочесть кадиш по покойному и спеть "Эль мале рахамим"*
Разумеется, дядя Сюня ходил на похороны всех знакомых евреев, а иногда и просто заглядывал на еврейское
кладбище, чтобы проводить на тот свет по обряду, незнакомых ему людей. Есть в иврите такое понятие - шлихут - поручение от Бога, которое человек выполняет всю свою жизнь, чтобы облегчать жизни других людей. И наш дядя Сюня, как и любой, сознающий, что он живет в мире с Богом, всегда имел хорошее настроение. Пригорюнившимся я его видела только один раз. Когда его жена, прожившая с ним в безупречном семейном счастье и верности 45 лет, собиралась навестить дочку в Канаде, дядя Сюня печально, но и не без лукавства спрашивал Леву: "Как вы думаете, Лева, она там не попросит политического убежища??" И, услышав твердое обещание Левы, что тетя Рохл вернется через две недели, снова повеселел. Он был счастливым человеком. Не отказывал себе в немногочисленных доступных удовольствиях. Однажды в гостях, кто-то строго спросил, отчего он ест жареного поросенка. Дядя Сюня ответил, что имеет отличные отношения с Богом, и если бы Бог хотел, чтобы он от свинины воздержался, этот кусок  сейчас не лежал бы на его тарелке.
В Израиль он переехал уже совсем древним старичком. Все еще бодрым и любопытным. Ходил в ближайшие синагоги, завел знакомства с другими старичками, бойко общался с ними на идиш.
Был охотно приглашаем на бриты и бар-мицвы. Однажды, на праздновании бар-мицвы, когда с балкона синагоги, по обычаю, разбрасывали конфеты, одна попала ему в голову. Удар оказался ощутимым, он почувствовал себя нехорошо, вернулся домой, пролежал в кровати несколько дней и умер. Кого Господь любит...

*
Господь, полный милосердия

19 августа

Если кто с поздравлениями - это сюда

Наш Крым

Моя маленькая дочка была очаровательным ребенком - нежным и грациозным. Единственным ее недостатком был большой палец правой ноги, который смотрел не вперед, а как бы в сторону остальных пальцев, что портило безупречную форму детской ножки и создавало проблемы с туфельками. Ортопед пожала плечами и сказала: - попробуйте Евпаторию! Там лечат тяжелые уродства, а это пустяк. У них и песок, и лиман - попытка - не пытка! - И мы попробовали.
Устроились мы в многоквартирном доме на четвертом этаже. А на пляж какого-то санатория нам добыли пропуска по блату и с приплатой. Потому что на городском пляже не ступала нога человека.
Эта нога должна была ступать или по обгорелым спинам, или по облупленным животам. С самого рассвета он был забит притертыми друг к другу подстилками, с блаженствующими на них под палящим солнцем, загорающими отдыхающими. Поэтому мы ездили на закрытый огороженный санаторский берег. Пятнадцать минут до трамвая, сорок минут в трамвае, а там уж рукой подать - десять минут и предъявляешь пропуска в развернутом виде.
По бабушкиным заветам, на море надо ходить два раза в день в семь утра - до жаркого солнца, а потом, вернувшись и отдохнув, в 6 вечера. Такой режим был в моем детстве. Когда от съемной хибарки в Сухуми или Гудаута, до морского берега идти два шага. Такой же мы сохранили и в Евпатории - а то зачем приехали? Поездки были мучительны - на обратном пути дети уставали  до изнеможения. (Что не мешало им канючить всю дорогу ). А между прочим, доктор еще что-то щебетала про лиман. Туда надо было на автобусе. И мы покорно ездили. Каких странных людей мы встречали в трамваях и автобусах! Это были не дачники, а местные жители. Непривычно, удивительно угрюмые.  Одна женщина подошла ко мне слишком близко, тронула  негнущимся, как бы деревянным пальцем, цепочку у меня на шее и сказала: "Нацепила! И что теперь?! Думаешь ты лучше меня??" Я помотала головой. Не то, чтобы испугалась, но немного оторопела. Она отвела от цепочки пристальный взгляд и задумчиво сказала: "А были б у меня такие деньги - лучше орехов купила бы и наелась!" И пошла прочь...
За трамвай платили не монетками,
как у нас, а талончиками, которые портили, пробивая в них дырочки в специальном  компостере. Сидящие в вагоне пристально следили, чтобы никто из входящих не уклонился от этой процедуры. Однажды, уже войдя внутрь с детьми, сумками и зонтами, мы обнаружили, что книжечка талонов закончилась. Лева попросил кого-то продать ему четыре талончика. Тот ответил, что мы и сами не хворы покупать талоны, где следует и когда положено. Лева повернулся к пассажирам и улыбаясь сказал: "Извините нас пожалуйста! Мы забыли купить новую книжечку. Может, кто-нибудь продаст лишнюю, или просто талончики?"
Чернявый, очкастый горбоносый интеллигент. И еще улыбается!!
Почти никто не смолчал. Нам сказали и про совесть, и про хитрожопость, и про трудовые руки, и про контролера, и, разумеется, про кузькину мать. Заговорили уже и про милицию... Ева тихонько плакала. Даник прикрыл уши ладошками. Мы выскочили на первой же остановке. С пылающими щеками, плачущим ребенком и по-прежнему без талонов для следующего трамвая...
Ни черта не помогли нам ни знаменитый песок, ни лиман. Да и не могли помочь. Ножку поправили в Израиле. Я стояла за дверью операционной и слушала звуки дрели и пилы. Как будто из столярной мастерской. Что-то отпилили, что-то повернули, вогнали пару шурупов и пальчик встал точно на свое место.
А они там так и живут в своем Крыму. Несчастные и беспощадные...
Немножко совестно думать,что опять
, в который раз, мы устроились лучше

О проворстве

Куда так проворно, жидовка младая?
А.С.Пушкин


Не-е-ет! Мужчины и женщины не одинаковы! Мужчина, конечно, может ткать или готовить пищу, или шить платья... Да что говорить - лучшие ткачи, повара и портные, не говоря уж о модельерах - безусловно, мужчины.
Но одно им не дано. Проворство - свойство исключительно женское. Чегемские жители очень высоко ставили это качество. "С лица-то она хороша, - говорят чегемцы про ту или иную женщину,
- да что толку-то - тяжелозадая. ... Или, совсем наоборот, про другую женщину: - На вид-то она неказистенькая - зато летает!!!"
Этому не научишься, нельзя постараться, не помогает никакая мотивация. И будем откровенны - проворство лежит совсем не там, где обитает целеустремленное распланированное  безупречное домашнее хозяйство.
Принимая душ утром - внезапно обнаруживаешь,
что левая рука наводит порядок на полочке с шампунями, а правая, оставив мочалку, внезапно потянулась за средством от накипи и головка душа протирается уже тряпочкой и сверкает. Может быть, в волосах осталось немножко шампуня и уж точно кондиционера, но душевая кабинка хороша, как никогда. А ты бежишь завтракать и еще не дожевав бутерброд, вдруг обнаруживаешь себя возле машины, пытающейся открыть капот, чтобы залить куда следует жидкость для очистки лобового стекла. Ничто, решительно ничто, не мешало прибрать душевую вечером, а очиститель залить во время заправки. Но проворство владеет тобой, а не ты им. И вот, при рутинном мытье пола, ты с удивлением наблюдаешь, как истово толкаешь комод, непременно желая переместить его на место кресла. И как бы он, бедняга, ни сопротивлялся, какой бы ценой не пришлось расплачиваться - через 10 минут на кое-как вымытом полу мебель расставлена по новому, а ты уже с грохотом шуруешь в соседней комнате. Мозг почти не участвует в бурных событиях - много-много мозжечек заботится о том, чтобы духовка не обожгла пальцы и продукты для пирога закладывались в миску в последовательности, соответствующей  рекомендациям рецепта.
Проворство неоценимо, когда готовишь праздничный стол. Никакой психологический барьер не мешает одновременно тушить рагу, жарить лук для пхали, поглядывать за тортом в духовке, украшать уже готовый пирог  и вымачивать брусочки баклажанов в соленой воде.
Но вот оно покинуло тебя... Вероятно на время... Надеюсь...

И ты лежишь на диване, и тяжелые мысли нехотя ворочаются где-то в больших полушариях: как спланировать завтрашний Большой обед? Ну, положим, рецепты можно найти в интернете не вставая - но как их распечатать? Беспроводная связь с принтером не работает... и бумага не вложена... и формат рецептов не готов для печати... это сколько же усилий... А пока передо мной нет стопки распечаток, я не могу купить необходимых продуктов. Никакие рефлексы не функционируют - все надо сделать самой, сознательно, преодолевая отчетливое сопротивление всего организма вцелом и каждой мышцы поотдельности.

Нет, пирожков не будет - кому они нужны? Только полнеть... И салатов вполне достаточно три. А десерт... Когда же печь картошку, если духовка будет занята индюшачей грудкой?
Как волшебно, сами-собой, решались эти вопросы, пока я была проворна. О, вы, бессмысленные сказки про ленивую Марту! Да разве она выбирала быть ленивой?? Она хотела быть заводной и неутомимой, жать быстрее и чище всех остальных девушек в деревне и сладко засыпать, утомившись к вечеру  и выслушав сдержанную похвалу отца.
Боги! Верните мне мое проворство! А если нет, то хотя бы заберите сожаление о нем, утраченном...

Роза и крест

С нежностью вспоминаю Грузинский институт энергетики, в котором я проработала несколько счастливых лет, перед отъездом в Израиль. Небольшой отдел профессора Хуберяна располагался в трех комнатах и представлял собой довольно пеструю компанию, связаную узами взаимной симпатии. Там работала очень близкая моя подруга, и поэтому вопрос душевной акклиматизации в новом коллективе прошел на ура!. Она предварила мое появление рассказами о моих действительных и вымышленных достоинствах и  меня приняли очень хорошо. Все они были инженерами и только мы с подругой закончили физический факультет, и имели о сопромате и теории строительных конструкций самое смутное понятие. Однако, не боги горшки обжигают.  Было довольно интересно, и люди вокруг оказалсь симпатичными и занимательными. С некоторыми я сблизилась, другие остались приятелями. Одна из молодых женщин оказалась более удаленной, чем остальные. Ее звали Розой. Она приехала из маленького приморского городка и работала над своей диссертацией, как и каждый из нас. У нее было удивительное свойство. Ее одежда, обувь чулки, волосы всегда были в идеальном порядке. Юбка никогда не мялась. Стрелка шла точно в середине лодыжки и  не изгибалась в сторону ни на милиметр. Никакой дождь не мог сделать ее волосы вислыми сосульками, как это постоянно случалось со мной, да и с другими - кроме  лысого шефа и безволосого, благодаря редкой болезни, Мориса.
Но самое удивительное - лужи, через которые приходилось в дождливую погоду прошлепывать между остановкой автобуса и широкими величественными ступенями института - не оставляли на ее чулках и светлом плаще никаких следов. Я искренне восхищалась - это была фея вежливости и точности.
Она никогда не шутила, но улыбалась нашим шуткам. В отличие от прочих, она занималась мягкими вантовыми конструкциями и хотя у нее были серьезные проблемы, никто из нас не мог что-нибудь посоветовать - все остальные были погружены в расчеты арочных плотин. Роза билась на своем фронте совершенно одна. Ее результаты оказались парадоксальными, и шеф уже подумывал о теоретическом обосновании этого удивительного явления, которое он должен был закончить к Розиной защите.
Однако защита не состоялась. Однажды ночью, в квартире своих дальних родственников, у которых она жила в Тбилиси, Роза внезапно умерла от таинственной болезни - арахноидита. Я проплакала всю ночь, представляя, как она одна раздетая и одинокая лежит в морге на цинковом столе. Казалось, если бы она лежала дома и кто-нибудь держал ее за руку, дело было бы более поправимым. Наутро приехали родители и забрали тело, чтобы похоронить его на кладбище в Очамчире. Похороны были назначены через неделю. Ведь с Розой должны были проститься множество человек. Неделю они сходились со всего города и съезжались из деревень, чтобы вечерами обойти вокруг открытого гроба, поцеловать ближайших родственников, сидящих на стульях вдоль стен, а потом поцеловать покойницу в лоб и оставить на крышке гроба букет цветов. Приехавших и оставшихся до похорон надо было кормить - соседи собирались во дворе дома, резали кур, пекли хачапури, варили кофе. Мы приехали на похороны в последний день. То, что мы увидели трудно достоверно пересказать. Уже на вокзале нам охотно и без вопросов показали, как пройти к
дому директора школы у которого скончалась юная невинная дочь. Улица была полна народу. Во дворе вообще не протолкнуться. Блеял баран, которого готовились зарезать к огромным поминкам - пришли не только все, кто когда-нибудь учился в школе, но и родители всех бывших учеников. Съехались не только родственники из деревень, но и их ближайшие соседи. Двор кипел хозяйственной деятельностью. Входящим сразу же давали напиться и предлагали закусить. Наконец мы вошли в залу. Посредине комнаты на возвышении стоял гроб. В нем лежала наша Роза в подвенечном платье. На груди блестел толстенький золотой крестик. В руке была зажата сторублевая бумажка - щедрая плата Харону. А в ногах - о ужас! - лежали колоды перфокарт - все, что Роза сделала для Хуберяна за годы работы.
Мы посмели только переглянуться. Поцеловали всех, кого следовало, проводили нашу подругу до могилы и не вернулись с кладбища на поминки, потому что опаздывали на обратный поезд в Тбилиси. Мы были потрясены. Подвенечное платье - специально сшитое к похоронам, сторублевка, крест и перфокарты. Всю дорогу домой сквозь приличную случаю и вполне искреннюю печаль прорывались вспышки смеха и молнии неуместного веселья. Мы болтали без умолку. Прикидывали, как скажем Хуберяну, что от программы расчета мягких конструкций не осталось камня на камне, и что он, бедняга, ответит...
Впрочем, Хуберян мне же и  поручил  восстановить программу, а когда я написала ее заново, там не обнаружилось никаких парадоксов. Оболочки растягивались и провисали точно в соответствии с теорией вариационно-стержневого метода

Лето на даче

Летом я с детьми отдыхала в Коджори. Там была база отдыха для семей военнослужащих. Отдых стоил очень дешево - ну, скажем, двенадцать рублей за 24 дня. Для детей условия  были самые райские - огромная зеленая огороженная территория, внутри никаких машин - кроме машины командующего округом, который жил в самом сердце лагеря за высокой деревянной оградой. Ординарец изредка выезжал оттуда по поручениям в Тбилиси, и возвращался, медленно проезжая среди играющих  и подбадривая их гудками. Дети с самого утра уходили к друзьям, лазали по деревьям, катались на качелях, играли в свои игры - мальчики в брутальные войнушки, - девочки с куклами и болтовней о красивом. К обеду матери собирали своих  едоков и их аппетит, как правило, не заставлял жаловаться.
Сами матери жили в сугубо полевых условиях - готовка и мытье требовали титанических усилий в связи с отсутствием водопровода и канализации. Зато почти все мы были почти сверстницами, приятельницами по жизни, или хотя бы по предыдущим сезонам.
Молодые работающие женщины с высшим образованием и непьющими мужьями... Все время, не занятое насущными проблемами быта, посвящалось праздной болтовне и сплетням. Для меня это было довольно необычное впечатление: плохо запоминая лица и, тем более, связи между плохо запомненными лицами, я окуналась в эти беседы, как в учебник теории функции комплексного переменного. Не то, чтобы совсем непонятно - но надо делать существенные усилия, чтобы связать следующую теорему с предыдущей. Упустишь что-нибудь, и все здание рухнет - останется глухой факт, лишенный подоплеки, почвы и этических оценок. Подозреваю, что я у них числилась в аутсайдерах. А в лидерах блистала дочь полковника из штаба округа, миловидная блондинка с ясными светлыми глазами и чудесной романтической фамилией - ну, скажем, Дриада. За месяц до начала дачного сезона мы встретились  на улице при следующих обстоятельствах. Я перебегала мостовую, стараясь успеть на автобус, а она ехала в новеньком голубом Москвиче, вольно сидя за рулем и позволяя голубому газовому шарфику, небрежно повязанному вокруг изящной шейки, легко трепыхаться, выглядывая в опущенное окно. Читатели мои! Владельцы скромных Хонд, Ауди и БМВ! Можете ли вы вообразить, какое чувство вызывал голубой Москвич, за рулем которого, уверенно и гордо сидела красиво одетая привлекательная молодая женщина? Думаете я позавидовала? Нет!  У меня не было ни машины, ни прав, ни уверенности в себе, ни, даже, голубого шарфика. Так что я была изумлена, но безо всякого душевного напряжения. Как если бы увидела Дину Дурбин на экране в кинотеатре Амирани.
В Коджори мы болтали почти на равных. Естественно, что Алеша, сын моей приятельницы, был в числе приятелей моего сына. И вот случилось ужасное! Во время игры этому мальчику попали камнем в голову. Его привели, почти принесли, обливающимся кровью. Сразу скажу - травма выглядела ужасно, казалось, что из ребенка вылилось ведро крови. Рану пришлось зашивать, но она, слава Богу!, не причинила его здоровью видимых последствий. Однако событие было совершенно экстраординарным! Семилетний ребенок ранен! Когда удалось угомонить разбушевавшихся мамаш, дети стали объяснять, что произошло. Собственно, объяснял Даник, как человек трезво мыслящй, складно говоривший и способный к объективным
оценкам. Оказалось, что они разбились на две группы. Даник играл за немцев. В этот раз русским не повезло и одного из них - Алешу - взяли в плен. Пленного, натурально, привязали к большой сосне и занялись остальными. В ходе операции Даник обернулся и обнаружил, что пленный пытается освободиться.
- Тогда, - сказал Даник,- я нашел камень, бросил в него, и попал!!
- Так это ты?! - возопила я, - Но почему??
- А что же было делать, - рассудительно ответил мой сын.
- Иначе он бы отвязался и его пришлость бы снова ловить!
А-а-а-а!
Представляю, как рассказывали эту историю. Какими подробностями она обросла с годами... Что ж, и мы внесли лепту в свод легенд нашего военного городка

Profile

ottikubo
Нелли

Latest Month

March 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 
Powered by LiveJournal.com
Designed by Akiko Kurono