Красота

     Последние пятьдесят лет мои отношения с Виндзорской династией складывались весьма благополучно. Мы были взаимно толерантны. Я о них слова дурного не сказала, и они меня ничем не обеспокоили. Однако сегодня случился кризис. Принцу Уэльскому и мне понадобилось одновременно посетить центр Иерусалима.  Мне надо было к стоматологу, а у него были дела в Яд ва Шем. Тут оказалось, что наше равноправие имеет некоторую червоточину. Принц поехал на машине, а мне пришлось удовлетвориться автобусом. Двум нашим автомобилям было не разъехаться.
       Вообще я общественным транспортом не пользуюсь. И вовсе не из снобизма - просто смутно представляю, как куда-нибудь добраться без навигатора, где пересаживаться, какой стороной прикладывать магнитную карточку к разным сложным приспособлениям в автобусах и трамваях и как узнать по загадочным знакам, возникающим на их экранах, принята ли оплата за проезд. Там есть еще множество подводных камней: иногда вам выдают бумажный билет (да вдобавок еще продолжающий действовать и после того, как вы вышли на улицу). А иногда - ничего подобного. Сидишь, как на иголках и не знаешь, что будешь показывать контролеру, если он вдруг войдет. В общем, два-три опыта демократичного передвижения по городу уверенности в себе мне не прибавили. Поэтому я трачу галлоны бензина и транжирю деньги на подземные стоянки. Но случилось недоразумение с наследником престола, а ведь мы совсем недавно были под их протекторатом... И я села на автобус.
      Динамики сладко истекали руладами арабских песен на иврите. Взгляд мой скользнул на окна напротив - они были запотевшими и поэтому особенно четко я разглядела между ними совершенно неожиданную гирлянду, состоящую из серебристых снежинок и бабочек. Эти гирлянды, оказывается, украшали автобус во всю длину его протяженного тела. С обеих сторон! Я начала разглядывать подробности интерьера. Вы не поверите! - потолок был оббит кремовыми шалями с цветочками. Бахрома шалей и кисточки по углам расслабленно свисали вниз, плавно покачиваясь с движением экипажа. Там было множество украшений! Стеклянные бусы обвивали ручки кресел, светящиеся подмигивающие трубочки сходились к водительскому месту, множество зеркал и зеркалец с украшенными бисером и цветными камушками рамочками, елочные игрушки, кубики и октаэдры - чем ближе к водительскому креслу, тем гуще была концентрация украшений. Сам водитель  лет двадцати пяти. Только из армии. Красивый восточный мальчик с безупречной стрижкой. Я полюбопытствовала, и он сказал, что год работает в этом автобусе, любит красивое и делает для своего автобуса, что может.
     Жизнь не столкнула этого юношу с Маленькой ночной серенадой, не показала ему лоджии Рафаэля, не развернула перед ним романсеро Гейне, не порадовала зрелищем Тадж Махала, отраженного в водах каналов, не привела его в Ла-Скала, где Мария Каллас исполняла арию Чио-Чио-Сан. Он и не подозревает, что красивое уже создано - сам, как умеет, украшает ее для себя и для нас. Вероятно, Чарльзу, его матушке, его братьям и сестре, а также герцогам Сассекскому и Кембриджскому, эти украшения не приглянулись бы. Если быть предельно откровенной, то и я в этом вопросе на стороне Короны. А жаль!

Книги

Некоторые из моих друзей сказали, что не покупают мои книги потому что совершенно отвыкли читать на бумаге. Читалка во много раз удобнее: не надо включать свет и будить жену, шрифт можно сделать достаточно крупным для любого зрения, электронные книги дешевы, а то и вообще бесплатны, за ними никуда не надо идти, они не занимают места, не пылятся, не рвутся, их не надо разыскивать в своей библиотеке, обшаривая шкаф за шкафом и если захочется найти в книге нужное место не надо часами шелестеть страницами. Нажимаешь "find" и то, что ищешь, перед глазами.
    Они правы, конечно, мои современные друзья. Я и сама так думаю... А тут как раз у меня развалился один из старых книжных шкафов. Собственно, он был румынским уже когда мы его покупал в одна тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. Но в сравнении с изделиями Батумской мебельной фабрики, все же импортным. Мы переехали жить в Израиль, а его отправили из Тбилиси  поездом, а потом морем малой скоростью в Ашдод. Потом мы его много раз загружали книгами в каждом городе, где нам доводилось жить, а потом разбирали и перевозили в новое место. Постепенно у него сломались все ключи и мы в замочные скважины приспособили мебельные ручки. Потом стали ломаться пластмассовые шпеньки, на которых держались полки, и мои мужчины вытачивали что-то взамен из   кусочков твердого дерева. Потом одна полка прогнулась под тяжестью книг так сильно, что сосколзнула со своих опор и упала на книги, стоящие на нижней полке. Пришлось вставлять подпорки, переворачивать перетрудившуюся доску горбом вверх и переставить часть книг в другие шкафы. С годами дерево так деформировалось, что ящики перестали выдвигаться, да и дверцы, если с трудом удавалось открыть, то уж потом закрыть - ни в какую. И я купила новый книжный шкаф. Вот, примерно, такой. И стала разбирать горы книг, вынутые из развалин прежнего шкафа, чтобы заложить их в новый. Тут меня ждали неожиданности. Оказалась, что я несправедлива и пристрастна. Повесть о Гэндзи и Записки у изголовья получили множество знаков любви и привязанности. Они оказались на самом видном месте, в окружении самых красивых и благородных соседей вроде Классических китайских романов и Повести о прекрасной Отикубо. А Дафна Дюморье без объяснения причин и обвинительного заключения была запихана с глаз подальше на вторую полку рядом с другими отверженными.  Роуальд Даль не по заслугам, а по моей протекции стоит в первом ряду возле Торнтона Уайлдера и Эрскина Колдуэлла, а Жорж Занд  и Томас Вульф оказались сзади, хоть и на полке к которой можно подобраться не взбираясь на стул. Одни книги я не могла выпустить из рук, лаская их корешки и подклеивая в меру своей криворукости их суперобложки. А другие прямиком угодили в картонку, которую вынесу на всеобщее обозрение к русскому магазину. Причем там и роскошные иллюстрированные тома о тайных злодействах КГБ и такие же жизнеописания известных артистов, и даже - простите меня - книги Залыгина и Тендрякова. Вплоть до Коротича. Не говоря уж о Марининой и Донцовой в оптовых количествах. Выбрасывая всякую мелкоформатную детективную лабуду наткнулась на крошечную книгу Дины Рубиной "Иерусалимцы". И зачиталась, само-собой.
     Вот, что я скажу вам о книгах: они прожили с нами жизнь. Они не только вместилища текстов, но и свидетели нашей жизни. Я помню не только их сюжеты, но и как читала, волновалась, прятала их на пюпитре за нотами, рассчитывая, когда мама выйдет, продолжать бренчать гаммы, читая Сирано де Бержерака или графа Монте-Кристо. После фотографий - они самые интимные и человечные свидетели нашего прошлого и настоящего, которое стремительно становится прошлым. И если когда-нибудь, не дай Бог, наша цивилизация даст трещину и в розетках не окажется электричества, я смогу затеплить лучину и в ее свете почитать перед сном "Опыты" Монтеня. А те, кто полностью полагаются на гаджеты, придут ко мне просить что-нибудь почитать. И я им не откажу

Провинция

     Есть люди по природе своей столичные. Они, может быть, только раз в год ходят в музей и никогда не попадают на премьеры, но им очень важно, что все это географически достижимо. Захочу – пойду!  Им необходимо видеть своими глазами здания, которые печатают на купюрах и конфетных коробках, иногда пройтись по улицам с роскошной праздничной иллюминацией и иметь выбор: выйти ли на протестную демонстрацию, или просто смотреть по телевизору, как она течет по знакомым улицам. Толкучка в метро и пробки на Садовом кольце раздражают, конечно, но служат косвенным подтверждением их избранности. Что ни говори, столичная жизнь...
   А я человек провинциальный. Мне довольно раз в пару лет съездить в Москву или Рим. А потом вернуться домой. Живу даже не в Иерусалиме, который сам по себе захолустье, а в маленьком городке в пятнадцати километрах от него. С балкона видна пустыня с разбросанными по ней крохотными деревнями и бедуинскими становищами. За моим окном поют птицы и муэдзины, а из канализационного стока выглядывает любопытная шерстяная мордочка дамана.
    Рядом с моей машиной на ночь паркуется огромный АВТОЗАК. А что вы хотите? Чтобы водитель вечером отвез его черт знает куда, в иерусалимский гараж полиции, а потом час добирался бы к себе домой? А завтра опять тащиться на своей машине до гаража, а потом от гаража, куда пошлют? А так он выспится и прямо из дома поедет туда, где беспорядки. Отвезет бузотеров в тюрьму и вернется домой. Он же мой сосед! Не ссориться же мне с ним из-за пустяков. Иной раз такие дорожные монстры пристраиваются на ночь возле моей легковушки – глазам своим не поверишь! А что? В провинции люди живут просто. Как им удобнее. Плохо разделяют свою частную жизнь и служебные обязанности.
У меня в Москве жила тетка. Самая лучшая, самая любимая. Вся родня – человек тридцать, разбросанная по всей стране, останавливалась в Москве у нее. Помните, наверное, что ни в каких гостиницах никогда мест не бывало. А дом тети Брони был всегда открыт для всех. Мы приезжали с мороза с чемоданами, взволнованные путешествием, Москвой, встречей с родственниками. Тетя Броня спрашивала: «Есть хотите? Налейте себе чаю, возьмите батон с маслом. И картошку днем сварила… не хотите? Ну, ладно»
     У нас в южной провинции это было совершенно невозможно! «Кушайте, пожалуйста! Ну, еще кусочек! И вот этой рыбки! К вашему приезду специально приготовила… а курочку? И пирог к чаю – не покупной – как можно!»
   Тетя Броня была гостеприимна, но не хлебосольна. Столичная прохлада. Кажется, она любила нас, но без всякой ажитации. Холодильник открыт для всех. Захотят – возьмут.

   Меня на эти размышления навела толстая марокканка, которая стоит на раздаче в нашей столовой для персонала. Я прошу телятину. Она выбирает самый большой ломоть, не обращая внимания на мои протесты, кладет сверху еще один. Потом щедро поливает все соусом и, не удержавшись, добавляет еще маленький кусочек мяса. - На здоровье,– говорит она. Щедрость ее в отношении гостя, за которого она меня инстинктивно принимает – безгранична. А представьте на этом месте москвичку. Ей мяса не жалко, но и я, незнакомая, для нее предмет неодушевленный. Положит на тарелку, сколько положено и никакой добавки, хоть умоляй.
       Может быть, провинция недостаток внешних впечатлений возмещает избытком отношений: вместо проспектов, театров, музеев, институтов, центральных парков культуры и отдыха и грандиозных стадионов, - семья, дальняя родня, соседи, гости, одноклассники детей, их родители, вообще - люди. И я, хоть и не помню имен половины своих знакомых, хоть не зову к себе и  почти ни к кому не хожу в гости, сама такая. Провинциалка. Что есть, то есть.

Адольф Шульц

Адольф Шульц, полицейский из города Боргентрайх, потерял аппетит. То-есть сначала, он даже не заметил, что есть не очень хочется. Просто после еды начинало крутить живот. Потом его стало тошнить, и однажды он сблевал прямо на рабочем месте, регулируя движение на перекрестке.  Он был здоровым мужиком и, если простужался, то лечил себя шнапсом, сыпанув туда хорошую порцию перца. В этот раз от такого лечения он чуть не помер. Боль была ужасная, а рвота не прекращалась несколько часов. Тогда Шульц пошел к врачу. Врач послал его на рентген. Там Шульцу дали выпить какую-то густую белую гадость, которая тоже не задержалась в желудке надолго. Но несколько снимков они сделать успели.
     - Герр Шульц, - сказал врач, - я подозреваю, что у вас рак желудка. Поезжайте в Ганновер. Там хорошая больница "Зилоа централе". Они поставят точный диагноз и сделают вам операцию.

      Шульц врачу не поверил. И вообще, он почти не выезжал из города - только иногда на важные футбольные матчи. Тогда он ехал в большой группе, где все были друзьями еще со школы, или приятелями по работе. Он знал в лицо всех жителей города, и среди своих не был застенчив, но уезжать на чужбину было страшновато. Дни шли, а он мучился болями и почти не ел.
     Воскресенья Шульц обычно проводил с семьей сестры. Гулял с ними по набережной Везера, потом у них обедал, а вечером вместе со свояком и  племянниками смотрел по телевизору бокс. Он пропустил пару таких посещений - не было аппетита, да и слабость одолевала, так что в воскресенье сестра, не довольствуясь обычными телефонными звонками, пришла к нему сама. Она ахнула и расплакалась, увидев Адольфа. За последний месяц он страшно похудел и изменился.
Матильда была решительной женщиной. Она метнулась домой, собрала свои вещи, велела мужу по утрам отводить младшего в сад, а у старшего проверять каждый день тетрадку по арифметике, и вернулась к Адольфу. Наутро они выехали автобусом в Ганновер.
     Диагноз подтвердился. Шульца заставили проглотить кишку и взяли через нее пробу из опухоли, заполняющей его желудок. Сомнений не оставалось. Врач сказал, что спасти может только операция. Матильда снова заплакала, но взяла себя в руки и потребовала встречи с профессором. Через три дня их принял главный онколог "Зилоа централе". Он был дружелюбен и охотно объяснял детали. Он сказал, что опухоль не опасная, если вовремя удалить желудок. Называется лимфомой. В отличие от более страшных видов рака, эта после операции почти никогда не возвращается, и, если соблюдать строгую диету, герр Шульц сможет  прожить еще многие годы. Надо будет только есть понемногу мягкую или жидкую пищу, и можно потребовать от государства признания инвалидности и солидного пособия. Теперь Матильда по-настоящему ужаснулась. Она представила, что Адольф до конца жизни будет питаться жидкой овсянкой и подумала, что ему лучше умереть.
- Умоляю вас, герр профессор, - сказала она, - нельзя ли без операции? Профессор побарабанил пальцами по столу и ответил: "Мы не верим, что без операции можно излечиться, но в некоторых больницах считают, что при этой болезни помогает облучение. Мой хороший приятель Зелиг Тухнер в Иерусалиме таких больных лечит без резекции желудка. Если желаете, я могу позвонить ему. Но я лично никакой ответственности за результат на себя не приму. Помните, это ваше собственное решение!"

     Рыжий ражий верзила Адольф Шульц  каждый год приезжает в Иерусалим на проверку. Он бросил полицию, купил маленький гараж и стал продавать подержанные автомобили. Теперь он один из самых состоятельных жителей города. После обследования  он водит Зелига в давно облюбованный им ресторан, где с удовольствием ест, запивая пивом, всякую трудно перевариваемую дрянь, вроде жареных свиных сосисок с тушеной квашеной капустой, вызывая у Зелига изжогу одним видом этой тяжелой, жирной некашерной пищи. Зелиг морщится и заказывает куриные котлетки. Между тем, облученный немецкий желудок никаких возражений против этой еды не имеет.

Печальный сон

Феодосия отправилась в храм к сивилле поздно вечером. Сначала она уложила детей и даже Андроника разыскала на пустыре, притащила домой и поставила в кадушку с водой. Он, для вида поболтал ступнями, и ей пришлось  все-таки  самой встать на колени и вымыть ему ноги, как следует. Потом она дала ему лепешку с сыром, отнесла на кровать, где уже спал его младший брат, накрыла отцовским плащом, и он немедленно заснул, не успев доесть свой ужин. Она вынула из слабой ладошки надкусанную лепешку, сказала Алексайо, который сидел у очага и рисовал на глиняной дощечке, что идет к Дафне, и вышла на улицу. Она шла знакомой дорогой и машинально жевала хлеб и сыр. На душе было скверно. В храм она заходить не стала, а прошла в домик жрицы через низенькую боковую дверцу.
Дафна уже дремала на своей кровати, устланной овечьими шкурами, но обрадовалась, увидев приёмную дочь. Она подвинулась, и Феодосия присела на ложе.
    - Рассказывай, девочка! Что случилось? Ты такая печальная. Ведь все здоровы... я вижу. И Алексайо любит  тебя одну...
     - Ты только не смейся, Дафна, - сказала Феодосия. - Я видела сон и в этом сне сделала предсказание. То, единственное в году, которое мне позволяет Феб.
     - Жалко, - сказала Дафна, - жалко, конечно. Но что ж поделаешь... Если что надо будет узнать, придешь ко мне и, как всегда...
      - Не в этом дело, - сказала Феодосия.- Вот послушай: я увидела себя в маленьком домике - почти таком, как твой. Было утро. Молоденькая девушка вставала с постели. Она умылась, позвала слугу (почему-то мужчину) и он начал одевать ее в железные латы удивительной красоты. Красивее, чем у шлемоблещущего Гектора. Я  раньше никогда не видела амазонок. Знаешь, ничего особенного - ниже меня ростом и худенькая... Тут она заметила меня и почти не удивилась.
     - Кто ты? - спросила она. - Тебя послала Маргарита или Екатерина? Почему они сами не пришли? Мне сегодня нужен совет.
     Слушая ее голос, я увидела  будущее, и слезы выступили у меня на глазах.
     - Я дам тебе совет, - сказала я.- Оставь войну и езжай домой.
Она засмеялась.
     - Полководец не бросает свою армию. Кто ты, девушка? От чьего имени ты говоришь?  Я слушаю только те голоса, которые повелевают мне от имени Бога.
Я обиделась. "Разумеется, от имени бога Аполлона. Что бы я знала о твоем будущем без него? Он раскрыл мне, что тебе не надо атаковать Компьень. Беги отсюда. Иначе сегодня тебя возьмут в плен, продадут бритам и сожгут на костре"
     - Я слушаю только посланцев Бога живого, - сказала она холодно. - Много вас, вестников Сатаны, смущает
меня лживыми разговорами. Поди прочь!  Коня!
- И знаешь,
Дафна, на лошади было такое ловкое приспособление, что ее усадили не на спину, а на удобное маленькое сидение, привязанное к лошадиной спине. Еще и с местом, куда поставить ноги. Я такого никогда не видела. У всех воинов вокруг были такие же. И она, не позавтракав, поскакала впереди всех к городской стене. А я знала, что предательство за предательством погубит ее - такую молодую, такую смелую. Ее привяжут к столбу и сожгут на костре, Дафна! Живую молоденькую глупую девушку...
Дафна обняла Феодосию, уложила рядом с собой на кровать, укрыла старой шкурой и стала гладить по голове, как маленькую.
- Это сон, приговаривала она, это просто сон... спи, деточка. Этой ночью ты увидишь только приятные сны.

Безвозвратно

Слова закончились совершенно неожиданно. Осталось немного притяжательных местоимений, несколько звонких наречий, вроде "безвозвратно" и "взаимно" и десятка два глаголов и отглагольных прилагательных. И все какие-то болезненные, вроде "раненый", "ломаный". Существительных вообще почти нет. Только на донышке слипшаяся низкосортная  залежь "керлинг", "серфинг", "допинг"... будь я хоть Лев Толостой из этого ничего не слепишь.
        А писать хочется о грустном... хочется рассказик в Бунинском стиле о женщине по имени Берта, которая в детстве слушалась маму, папу и бабушку, потом воспитательницу в детском саду. В школе слушалась учителей и старшую пионервожатую. Потом была исполнительным работником, надежной женой и преданной матерью. Потом стала верной вдовой. А потом поняла, что жизнь безвозвратно кончается и уже ничего не случится, и даже похороны ее будут скучными и правильными как заседание Совета Дружины.

От прожитых шестидесяти лет не осталось ничего, кроме старательно выполненных долгов. И  за мытьем посуды Берта стала  выдумывать себе новую биографию. Неслучившихся любовников, прыжки с парашютом, КСПшные фестивали на лесной поляне, похмелья после бурных ночей на вечеринках у художников андерграунда; дайвинг в Бермудском треугольнике;  большой слалом в Альпах. Потом экспедицию по притокам Амазонки к племени индейцев, незнакомых с цивилизацией. Любовь к жрецу, секс у костра под барабанчики, задающие жрецу ритм, и татуировку вокруг пупка, подтверждающую, что племя по итогам визита нашло ее удовлетворительной.
       Теперь к своему шестидесятилетию она была бы не вдовой, а матерью-одиночкой нескольких разноцветных детей, которые к этому времени уже бы давно были женаты и имели  своих детей. И сегодня она бы ждала их к обеду и поглядывала  за пирогом в духовке точно так же, как делает это сейчас.
     - Но  была бы наколка вокруг пупка! - напомнила себе Берта.
     - И столько хлопот ради этой татуировки, которую все равно никто не видит? - раздраженно спросил здравый смысл. - Ты можешь сделать точно такую же у метро за пять тысяч рублей.
     - Возможно, кроме татуировки у меня теперь  были бы еще несколько шрамов от заживших переломов и тропическая лихорадка, - неуверенно сказала Берта. Но - ладно - обойдусь! Надо еще пересыпать клубнику сахаром - малыши любят, чтобы клубника пустила сок...

Хорошо, что слов осталось так мало, а то я могла бы написать еще множество глупостей...


 

Катаракта

Удивительное дело - я не люблю искусство. Все любят - кроме откровенных аутистов. А я, имея завидное психическое здоровье, не люблю. Не только музыку - это уж само-собой, но и литературу, кино, театр, оперу и балет, даже архитектуру. Хожу по Тель-Авиву, разглядываю знаменитый Баухауз и совершенно никаких эмоций. Довольно безобразные на мой вкус дома. Если тщательно отремонтированные, то ладно... почти не мешают. А если обшарпанные, то совершенно не нравятся. И конструктивизма мне даром не надо. И даже барокко раздражает. Фонтан Треви, например. Лошади, тритоны, колонны, пилоны, какие-то могучие драпированные женщины и голый бородатый мужчина. Фонтан - чудесная, необходимая городу деталь, но к чему все это страсти - непонятно.Collapse )

Table talk

Три подруги сидели на террасе загороднего ресторана за десертом и кофе. Они жили в разных странах, виделись раз в два-три года и даже перекликались по скайпу или вотсап не так часто, как следовало бы, учитывая, как близки они были в молодости и как дороги друг для друга оставались теперь. В этот раз они встретились в Испании. Нежаркий осенний день провели в Толедо. Исходили его горбатые переулки, насладились  жилыми двориками, ставнями и почтовыми ящиками, вдоволь налюбовались готикой, до изнеможения созерцали вытянутых колеблющихся голубоватых мадонн Эль Греко и его неожиданно беспощадно-реалистические портреты, а потом, истомившись от телесной усталости и пресыщения восторгами, вызвали такси, сказали таксисту "El Carmen de Montesion" и поехали куда-то в луга, где располагался ресторан, имеющий Мишленовскую звездочку, обед в котором был ими заказан три месяца назад.

Collapse )

О сбережении чернил

Марта Финнеган была взволнована. Около месяца назад она получила приглашение Общества Лондонского литературного фонда  на  ежегодный обед. В этом году - под председательством мистера Френсиса Бретт Гарта. К приглашению было приложена собственноручная записка Брет Гарта. Он писал, что рад возможности встретиться с миссис Финнеган, которой еще не имел чести быть лично представленным, а также с ее супругом. Что чрезвычайно ценит ее книги и что он сам и все Общество были бы польщены, если бы миссис Финнеган согласилась во время обеда выступить перед приглашенными с небольшой речью о современной литературе. Джеймс был в восторге и чуть ли не продиктовал жене письмо, в котором она благодарила знаменитого американского писателя, издателя и дипломата за оказанную честь и соглашалась прочитать коротенькую лекцию, которую предполагала назвать "О сбережении чернил".Collapse )

Связь времен

    Ашкеназские фамилии разнообразны.
      По имени жены или матери: Малкины, Минкины, Хавкины, Ханкины, Ривкины, Голдины...
      По профессии: Портной, Учитель, Столяр, Мельник, или, как я, Воскобойник
      И, конечно, по названию города из которого...  Гомельский, Бердичевский, Варшавский, Бреславский, Теплицкий, Тверский и даже Миргородский.
Все это почти не имеет отношения к тому о чем хочу порассуждать. Как-то всегда  получается, что начинаю про одно, а потом отвлекаюсь, и кончаю совсем про другое. Хотя  Монтень нашел для меня оправдание, сказав: «нет другого связующего звена при изложении мыслей, кроме случайности»
Ну так вот.  Мой дед Воскобойник, родился в маленьком украинском городке. Совершенно завалящем местечке, которое осталось бы миру неизвестным, если бы там не было еврейской общины, руководимой сначала великим Менахемом Нахумом, а потом его сыном, внуком и правнуком. Впрочем, я не совсем права - городок этот таки приобрел некоторую известность, когда в 1986 году там грохнул четвертый энергоблок атомной электростанции. Хотя, конечно, династия Чернобыльских раввинов к этому событию никакого касательства не имеет. Главой династии был святой человек, аскет и человеколюбец. Они с женой жили в крохотной хибарке, где и родились их сыновья, и на зиму у них был один  старый тулуп на всех. Я мало что могу объяснить про хасидскую мудрость, которой он учил, но про жизнь его можно рассказать вполне внятно. От молодости и до старости он ходил из города в город, от местечка к местечку, проповедуя свою хасидскую истину и собирая деньги для выкупа должников, помощи сиротам, приданного бедным невестам и поддержания еврейской жизни в Палестине. Никакого имущества у него не было. А если бы было, он без раздумий отдал бы его бедным, хотя мало кто в Российской империи был беднее его. Однако, однажды он построил за свой счет микву,  для чего продал заинтересованному богачу свою долю в Будущем Мире. Богач купил себе райское блаженство, которое Менахем Нахум заслужил  святой жизнью, а магид позволил еврейкам забытого богом местечка не окунаться зимой в ледяную воду, а ходить в отапливаемую микву. Его собственное будущее в загробном мире казалось ему вещью малозначительной по сравнению с настоящим нуждающихся евреев  России и Палестины. После его смерти, когда евреям стали давать обязательные фамилии, сыновья приняли  фамилию Тверский. Причем вовсе не от названия города на Волге, а от Тверии - города на берегу озера Кинерет, в помощь которому Чернобыльский магид в зной и мороз ходил от двери к двери, собирая где пятиалтынный, а где и червонец. Так что теперь вся династия Чернобыльских раввинов именуется Тверскими. И дед мой в детстве несомненно получал благословения от одного из них.
Опять таки к чему я это все рассказываю?
Мой племянник - правнук  деда Воскобойника познакомился с девушкой по фамилии Тверская. Два выходца из Чернобыля поженились в Иерусалиме и живут теперь с большими и малыми детьми на Святой Земле. Жизнь сучит свои нити, свивая время и пространство, сплетая заново то, что разошлось в предыдущих поколениях. Из этих нитей соткана судьба народа. Государство, рожденное от неистовой любви ста поколений изгнанников к своей Земле, кроит эту ткань по своему усмотрению. Если не демократическими процедурами, то уж, наверное, бесчисленными молитвами почивших праведников,
обретет это Государство хоть какое-нибудь правительство. Не прошу, чтобы они были талантливыми или честными или умными - тут никакие праведники не помогут.  Только бы не погубили!
Господи, сохрани!