Письмо мистера Макдермотта
Дорогая миссис Стерн! Мне снились скверные сны. Душные ночи этим летом. Когда я дурно сплю, то становлюсь еще более мрачен, чем обычно, и моей бедной жене приходится сносить моё молчание, отгороженность, а то и придирки, всю несправедливость которых я сам понимаю не хуже других.
Стихи неохотно посещают меня в последнее время. Быть может оттого, что голова моя наполнена гулом и в ней осталось совсем мало места для вещей необязательных, выходящих за рамки необходимых слов и привычных однообразных мыслей. Мне однако же хватает досуга, чтобы читать все новые стихотворения, выходящие в журналах. Вы знаете, что я сносно владею французским, так что и журналы, выходящие в Париже, мне присылают наравне с Лондонскими. И поэтические книги, появляющиеся реже свежих номеров журналов, издатели присылают мне на дом, то ли ожидая моей реакции, пусть даже и устной, которая немедленно становится известной литературному миру, то ли просто из желания напомнить о себе.
Вы иногда пеняете мне за то, что я по большей части бываю недоволен собой. Однако есть одна деталь, которая, как клочок синевы на небосклоне, затянутом тучами, оставляет надежду Бог весть на что… Когда стихи мне нравятся, я не ощущаю (пока еще не ощущаю) неприятного чувства. Зависть – надежный признак утраченного дарования - еще не посещает меня. Хорошая строфа, все равно, моя или чужая, привносит в душу если не радость, то отблеск радости, воспоминание о ней.
Моя поэма еле двигается вперед. Мистер Браун, которому я мимолетно обещал, что он станет первым ее публикатором, старается попадаться мне на глаза как можно чаще. Куда бы я ни пришел – он уже там и почтительно осведомляется о моем здоровье. Он, конечно, не спрашивает напрямую, но я все равно сержусь этой назойливости.
Подагра постепенно отпускает меня. Боли еще есть, но они достаточно умеренные, так что я иногда сам встаю с кресла, хотя визитов еще не делаю. Доктора лишили меня вина, и обед превратился в скучную повинность.
Дорогая миссис Стерн! Ваше последнее письмо, полученное мной утренней почтой, вероятно было написано под влиянием нервического расстройства. Я думаю, Маргарет огорчила вас. Она очаровательная, умная и в высшей степени светская дама, но у матерей с дочерьми размолвки случаются гораздо чаще, чем об этом принято писать в романах. Вы скептически качаете головой и намерены сказать, что дело не в Маргарет, а во мне. Ну что же – давайте объяснимся.
Вы написали, что я равнодушен и эгоистичен. С этим трудно поспорить. Не будь я сконцентрирован на событиях, которые происходят в моей душе, вряд ли у вас был бы повод отправить мне то первое памятное письмо, где вы так умно, тонко и восторженно разобрали по строчкам один из моих сонетов. Годы идут и мне все труднее расслышать стихи, звучащие в молодости в полный голос. Теперь это еле слышный шепот, почти заглушаемый шумом реки, или моря, вечно наполняющим мой утомленный мозг.
Вас огорчает мое невнимание. Я не засыпаю вас расспросами о здоровье, рекомендациями обратиться к тому или иному врачу, советами съездить на воды в Бат и просьбами рассказать о характере и поведении ваших болонок.
Это так. Меня не интересуют ваши собачки. И, признаться, я даже не помню, болонки они, или левретки.
Но, дорогая миссис Стерн! Мне невыносима даже мысль о том, что с вами случится что-нибудь дурное. Одна только мимолетная фантазия, что письмо от вас не пришло в срок оттого, что вы физически не можете его написать – серьезно больны, или умерли, ошпаривает меня, как кипятком, и я потом должен некоторое время умеривать сердцебиение и восстанавливать сбившееся дыхание. Вы и ваши письма глубоко вплетены в ткань моего бытия. Угодно ли вам назвать эти отношения "симпатией"? "привязанностью"? "дружбой"? "любовью"? Английский язык очень богат.
Несмотря на мой тяжелый характер, у меня есть друзья, были любовницы и, представьте, я до сих пор с нежностью отношусь к миссис Макдермотт. Но вас, миссис Стерн, у меня не было прежде и не будет в другой раз. Вы единственная. И это то одно, что я могу сказать вам в утешение.
Примите уверения в моем искреннем почтении
Ваш равнодушный и эгоистичный
Джордж Макдермотт,
эсквайр
Стихи неохотно посещают меня в последнее время. Быть может оттого, что голова моя наполнена гулом и в ней осталось совсем мало места для вещей необязательных, выходящих за рамки необходимых слов и привычных однообразных мыслей. Мне однако же хватает досуга, чтобы читать все новые стихотворения, выходящие в журналах. Вы знаете, что я сносно владею французским, так что и журналы, выходящие в Париже, мне присылают наравне с Лондонскими. И поэтические книги, появляющиеся реже свежих номеров журналов, издатели присылают мне на дом, то ли ожидая моей реакции, пусть даже и устной, которая немедленно становится известной литературному миру, то ли просто из желания напомнить о себе.
Вы иногда пеняете мне за то, что я по большей части бываю недоволен собой. Однако есть одна деталь, которая, как клочок синевы на небосклоне, затянутом тучами, оставляет надежду Бог весть на что… Когда стихи мне нравятся, я не ощущаю (пока еще не ощущаю) неприятного чувства. Зависть – надежный признак утраченного дарования - еще не посещает меня. Хорошая строфа, все равно, моя или чужая, привносит в душу если не радость, то отблеск радости, воспоминание о ней.
Моя поэма еле двигается вперед. Мистер Браун, которому я мимолетно обещал, что он станет первым ее публикатором, старается попадаться мне на глаза как можно чаще. Куда бы я ни пришел – он уже там и почтительно осведомляется о моем здоровье. Он, конечно, не спрашивает напрямую, но я все равно сержусь этой назойливости.
Подагра постепенно отпускает меня. Боли еще есть, но они достаточно умеренные, так что я иногда сам встаю с кресла, хотя визитов еще не делаю. Доктора лишили меня вина, и обед превратился в скучную повинность.
Дорогая миссис Стерн! Ваше последнее письмо, полученное мной утренней почтой, вероятно было написано под влиянием нервического расстройства. Я думаю, Маргарет огорчила вас. Она очаровательная, умная и в высшей степени светская дама, но у матерей с дочерьми размолвки случаются гораздо чаще, чем об этом принято писать в романах. Вы скептически качаете головой и намерены сказать, что дело не в Маргарет, а во мне. Ну что же – давайте объяснимся.
Вы написали, что я равнодушен и эгоистичен. С этим трудно поспорить. Не будь я сконцентрирован на событиях, которые происходят в моей душе, вряд ли у вас был бы повод отправить мне то первое памятное письмо, где вы так умно, тонко и восторженно разобрали по строчкам один из моих сонетов. Годы идут и мне все труднее расслышать стихи, звучащие в молодости в полный голос. Теперь это еле слышный шепот, почти заглушаемый шумом реки, или моря, вечно наполняющим мой утомленный мозг.
Вас огорчает мое невнимание. Я не засыпаю вас расспросами о здоровье, рекомендациями обратиться к тому или иному врачу, советами съездить на воды в Бат и просьбами рассказать о характере и поведении ваших болонок.
Это так. Меня не интересуют ваши собачки. И, признаться, я даже не помню, болонки они, или левретки.
Но, дорогая миссис Стерн! Мне невыносима даже мысль о том, что с вами случится что-нибудь дурное. Одна только мимолетная фантазия, что письмо от вас не пришло в срок оттого, что вы физически не можете его написать – серьезно больны, или умерли, ошпаривает меня, как кипятком, и я потом должен некоторое время умеривать сердцебиение и восстанавливать сбившееся дыхание. Вы и ваши письма глубоко вплетены в ткань моего бытия. Угодно ли вам назвать эти отношения "симпатией"? "привязанностью"? "дружбой"? "любовью"? Английский язык очень богат.
Несмотря на мой тяжелый характер, у меня есть друзья, были любовницы и, представьте, я до сих пор с нежностью отношусь к миссис Макдермотт. Но вас, миссис Стерн, у меня не было прежде и не будет в другой раз. Вы единственная. И это то одно, что я могу сказать вам в утешение.
Примите уверения в моем искреннем почтении
Ваш равнодушный и эгоистичный
Джордж Макдермотт,
эсквайр