Одна неделя
Страшная штука - мигрень. У моей младшей сестры бывают приступы. Я учился в девятом, а она в седьмом. Однажды ко мне прямо во время урока в класс пришла ее учительница по-английскому и сказала, чтобы я взял Мирру и отвел домой. Я удивился и испугался. И мой учитель математики удивился и сказал: "Как это - домой?! У нас урок, вроде..."
- Эдуард Маркович! - сказала англичанка, - у девочки приступ мигрени. Не дай бог никому! Они близко живут, он ее отведет и уложит в темной комнате, и маму вызовет с работы. Уж вы мне поверьте - никак нельзя ей ни в классе, ни в медпункте.
Математик махнул рукой, а я запихал все в портфель и помчался этажом выше за сестрой. Еле-еле дотащил ее до дома. Она, кроме того, что ходила с трудом, почти все слова позабыла, от боли, что ли. Только руками что-то показывала. Ужас! Страшно вспомнить! У нее и сейчас головные боли бывают невыносимые... А все же головная боль, вещь хоть и мучительная, но благородная...
А у меня мучения тяжелые и вдобавок постыдные. Боли, рези, ни сесть, ни пройти чуть быстрее, а в уборную сходить - вообще неописуемые страдания. И все вокруг видят и догадываются. Невероятная история, - я, взрослый человек, хороший специалист, главный инженер огромного сталелитейного производства, начальник над множеством людей, - телесно ужасно застенчив, и пойти к проктологу не решался на протяжении многих месяцев. Кончилось, однако, тем, что меня забрала скорая помощь. Боль стала такой невыносимой, что жена вызвала неотложку, и я ни словом не возразил. Врач сказал, что это ущемленный геморрой, сделал укол морфина и меня увезли в приемный покой. Надо сказать, что я к этому времени был в глубокой непреходящей тоске. Постоянная боль и страх унитаза и неловкость усаживания в свое роскошное начальственное кресло на глазах у всех. И мысль о том, что болезнь хроническая и даже если меня подлечат, то все это будет возвращаться круг за кругом, лишила меня всякой воли к жизни.
И в реальности все было, как в воображении. Врач в больнице, правда, был мужчиной, но молоденькая медсестра и еще какая-то стажерка, невероятно унизительная поза, боль, стыд и страх... И отупение от трехмесячной бессонницы и укола пантопона. Все же я слышал их разговоры. Возможно, среднестатистический пациент не придает значения словосочетанию anal cancer. Но я знаю, что это такое. Моя мама умерла от этого шесть лет назад.
Мне прописали какие-то мази, диету и легкие слабительные, велели пить обезболивающее и вернуться за окончательным диагнозом через неделю. Жена теребила какими-то вопросами, я что-то отвечал. Мне даже не было жалко ни ее, ни себя. Она подогнала машину к больничным дверям, я на слабых ногах доплелся до дверцы, примостился на сиденье, как мог, и мы поехали домой. Потянулась неделя... На работе мне становилось немного легче. Я бы охотно проводил там и вечера - работы было невпроворот, но ужасная слабость не позволяла даже дотянуть до конца рабочего дня. Уже в три часа я был дома и валился на кровать, начинать свою бессонницу. В субботу я пошел на завод - надо было подписать множество документов по новому проекту. Воскресенье было ужасным. Я как бы раздвоился - один представлял в деталях все этапы своего умирания, а другой холодно наблюдал за хлюпиком на диване, безразличным ко всему на свете кроме своей задницы.
В понедельник я поехал в больницу. Сидеть на стуле в приемной теперь было гораздо легче - все-таки мази и лекарства помогли, но тоска ожидания томила нестерпимо. Наконец меня вызвали в кабинет. Врач распечатал результаты биопсии и буднично сказал: "Пустяки. Геморрой. Продолжайте лечение, недельки через две все пройдет. Но! Острую пищу я вам категорически не рекомендую..."
Я вышел в коридор. Значит, ничего не случилось? Значит, свобода, счастье, жизнь... просто легкий геморрой. У Ленки послезавтра экзамен, а я, скотина, даже не предложил помочь. И жена - она же с ума сходит от беспокойства... Я легко вздохнул. И еще раз. Вздохи приносили немыслимое облегчение. А как там Мирра? У нее ребенок болел, я и не спрашивал. Безобразие какое! И в новом проекте есть червоточина. Надо немедленно ехать на завод, а то документы отправят, а потом доказывай...
Я позвонил секретарше, предупредил, чтобы документы задержали. Валя робко спросила: "Как вы себя чувствуете, Максим Ефимович?"
- Пустяки, Валя, - легко ответил я. - Все в порядке, не беспокойся. Просто геморрой.
- Эдуард Маркович! - сказала англичанка, - у девочки приступ мигрени. Не дай бог никому! Они близко живут, он ее отведет и уложит в темной комнате, и маму вызовет с работы. Уж вы мне поверьте - никак нельзя ей ни в классе, ни в медпункте.
Математик махнул рукой, а я запихал все в портфель и помчался этажом выше за сестрой. Еле-еле дотащил ее до дома. Она, кроме того, что ходила с трудом, почти все слова позабыла, от боли, что ли. Только руками что-то показывала. Ужас! Страшно вспомнить! У нее и сейчас головные боли бывают невыносимые... А все же головная боль, вещь хоть и мучительная, но благородная...
А у меня мучения тяжелые и вдобавок постыдные. Боли, рези, ни сесть, ни пройти чуть быстрее, а в уборную сходить - вообще неописуемые страдания. И все вокруг видят и догадываются. Невероятная история, - я, взрослый человек, хороший специалист, главный инженер огромного сталелитейного производства, начальник над множеством людей, - телесно ужасно застенчив, и пойти к проктологу не решался на протяжении многих месяцев. Кончилось, однако, тем, что меня забрала скорая помощь. Боль стала такой невыносимой, что жена вызвала неотложку, и я ни словом не возразил. Врач сказал, что это ущемленный геморрой, сделал укол морфина и меня увезли в приемный покой. Надо сказать, что я к этому времени был в глубокой непреходящей тоске. Постоянная боль и страх унитаза и неловкость усаживания в свое роскошное начальственное кресло на глазах у всех. И мысль о том, что болезнь хроническая и даже если меня подлечат, то все это будет возвращаться круг за кругом, лишила меня всякой воли к жизни.
И в реальности все было, как в воображении. Врач в больнице, правда, был мужчиной, но молоденькая медсестра и еще какая-то стажерка, невероятно унизительная поза, боль, стыд и страх... И отупение от трехмесячной бессонницы и укола пантопона. Все же я слышал их разговоры. Возможно, среднестатистический пациент не придает значения словосочетанию anal cancer. Но я знаю, что это такое. Моя мама умерла от этого шесть лет назад.
Мне прописали какие-то мази, диету и легкие слабительные, велели пить обезболивающее и вернуться за окончательным диагнозом через неделю. Жена теребила какими-то вопросами, я что-то отвечал. Мне даже не было жалко ни ее, ни себя. Она подогнала машину к больничным дверям, я на слабых ногах доплелся до дверцы, примостился на сиденье, как мог, и мы поехали домой. Потянулась неделя... На работе мне становилось немного легче. Я бы охотно проводил там и вечера - работы было невпроворот, но ужасная слабость не позволяла даже дотянуть до конца рабочего дня. Уже в три часа я был дома и валился на кровать, начинать свою бессонницу. В субботу я пошел на завод - надо было подписать множество документов по новому проекту. Воскресенье было ужасным. Я как бы раздвоился - один представлял в деталях все этапы своего умирания, а другой холодно наблюдал за хлюпиком на диване, безразличным ко всему на свете кроме своей задницы.
В понедельник я поехал в больницу. Сидеть на стуле в приемной теперь было гораздо легче - все-таки мази и лекарства помогли, но тоска ожидания томила нестерпимо. Наконец меня вызвали в кабинет. Врач распечатал результаты биопсии и буднично сказал: "Пустяки. Геморрой. Продолжайте лечение, недельки через две все пройдет. Но! Острую пищу я вам категорически не рекомендую..."
Я вышел в коридор. Значит, ничего не случилось? Значит, свобода, счастье, жизнь... просто легкий геморрой. У Ленки послезавтра экзамен, а я, скотина, даже не предложил помочь. И жена - она же с ума сходит от беспокойства... Я легко вздохнул. И еще раз. Вздохи приносили немыслимое облегчение. А как там Мирра? У нее ребенок болел, я и не спрашивал. Безобразие какое! И в новом проекте есть червоточина. Надо немедленно ехать на завод, а то документы отправят, а потом доказывай...
Я позвонил секретарше, предупредил, чтобы документы задержали. Валя робко спросила: "Как вы себя чувствуете, Максим Ефимович?"
- Пустяки, Валя, - легко ответил я. - Все в порядке, не беспокойся. Просто геморрой.