Лето в Ницце
Каждое лето мама возила нас с братом на море в Кобулети. Мы жили всегда у одной хозяйки. Я помню ее лет с шести. Давиду тогда было четырнадцать. Он был горбоносый, кудрявый и ужасно умный. Его нельзя было не любить. Другую комнату в том же дворе снимали москвичи. Они тоже приезжали в августе. Так что их дочка на лето становилась как бы членом нашей семьи. Ее звали Виолеттой. Отец ее был скрипачом в Большом Театре и назвал дочь в честь восстановления на сцене любимой им Травиаты - она родилась как раз в день премьеры. Илья Соломонович, чуть не весь день пропадал в море. Только два часа тратил на упражнения на своей скрипке, а все остальное время блаженствовал на пляже.
А мама - Людмила Алексеевна, бывшая хористка того же Большого, привозила с собой из Москвы мясорубку, ходила на рынок, готовила обед из трех блюд, мыла посуду, делала замечания Виолетте, а заодно и нам с Давидом. Короче - была образцовой домохозяйкой. Из года в год Виолетта хорошела необыкновенно. Кончилось тем, что в одно лето Давид сделал ей предложение, которое Ильей Соломоновичем было принято прекрасно, а Людмилой Алексеевной сдержанно. Так или иначе, они поженились, и Давид переехал в Москву в дом на Каретном ряду. Он уже учился на последнем курсе физического факультета и закончил его в МГУ. А Виолетта, у которой не было ни слуха, ни голоса, решила стать архитектором. Но рисовать она не умела, а значит, документы могла подать в МИСИ только на факультет "Мосты и туннели". Давид со страстью молодожена готовил ее по физике и математике, поэтому экзамены она сдала. Но все же не добрала баллов до мостов и была принята на факультет "Водопровод и канализация".
Раз в несколько лет я приезжала в Москву и меня весьма корректно принимали а доме на Каретном. Илья Соломонович всегда был мне искренне рад, и одаривал контрамарками в Большой. Людмила Алексеевна и Виолетта сердечности не проявляли, но были приветливы в меру своих московских обыкновений. У Давида родился сын - совершенно очаровательный ребенок, похожий одновременно и на отца, и на Илью Соломоновича. Летом они все по-прежнему ездили в Кобулети. А мы с мужем, конечно, старалась провести лето так, чтобы ничего не готовить, не торчать на пляже и не возвращаться на то же место.
С годами Виолетта немного поправилась и стала идеальной домохозяйкой. Такой женой Давид мог гордиться. Канализация не приманила ее, так что она никогда не работала, и чтение не занимало эту красавицу. К моему изумлению, даже телевизионные фильмы не увлекали ее. Когда все напряженно следили за Жегловым и Шараповым, она курила на балконе или разговаривала по телефону. Но любая мелочь ее домашнего быта была безупречна. К моему огорчению, ее хозяйство было во много раз подробнее моего.
Как бы то ни было, в девяностые годы, повинуясь импульсу, заставляющему перемещаться даже стаи леммингов, мы с мужем и дочерьми уехали в Израиль, а Давид с Виолеттой и сыном Максимом - в США. Уже через пять лет оказалось, что Давид работает в какой-то секретной государственной компании, которая платит ему огромные деньги. Мой брат и в четырнадцать был ужасно умным, а в сорок стал довольно известным ученым, работающим на нескупое федеральное правительство. Мы приезжали к ним однажды. Я была потрясена - трехэтажный дом с гаражом на две машины внизу, огромной гостиной и кабинетом на первом этаже и четырьмя спальнями наверху. Нас устроили в гостевой спальне. На этой кровати мы могли бы спать всей семьей. Хозяйство было исправно и безупречно. Первое подавалось в глубоких тарелках, каких я не видела с детства. Гречневая каша таяла во рту.
Я вернулась домой в восторге от Америки, но с чувством неполного соответствия занимаемой должности жены, матери и хозяйки.
Мы продолжали перезваниваться, поэтому я была в курсе, что отдыхать летом Виолетта с семьей ездит в Ниццу. Из Калифорнии в Ниццу - не ближний свет.
- Отчего так далеко, - допытывалась я по телефону.
- Видишь ли, - осторожно ответил Давид, - мы всегда заказываем одну и ту же гостиницу. Почти на Английской набережной. Пять минут до моря... Они нам делают скидку и ... знаешь, Виолетта не терпит ресторанов. А возить с собой плитку запрещено. Когда она варит борщ - запах на весь этаж... Но они к нам привыкли. Смотрят сквозь пальцы.
А мама - Людмила Алексеевна, бывшая хористка того же Большого, привозила с собой из Москвы мясорубку, ходила на рынок, готовила обед из трех блюд, мыла посуду, делала замечания Виолетте, а заодно и нам с Давидом. Короче - была образцовой домохозяйкой. Из года в год Виолетта хорошела необыкновенно. Кончилось тем, что в одно лето Давид сделал ей предложение, которое Ильей Соломоновичем было принято прекрасно, а Людмилой Алексеевной сдержанно. Так или иначе, они поженились, и Давид переехал в Москву в дом на Каретном ряду. Он уже учился на последнем курсе физического факультета и закончил его в МГУ. А Виолетта, у которой не было ни слуха, ни голоса, решила стать архитектором. Но рисовать она не умела, а значит, документы могла подать в МИСИ только на факультет "Мосты и туннели". Давид со страстью молодожена готовил ее по физике и математике, поэтому экзамены она сдала. Но все же не добрала баллов до мостов и была принята на факультет "Водопровод и канализация".
Раз в несколько лет я приезжала в Москву и меня весьма корректно принимали а доме на Каретном. Илья Соломонович всегда был мне искренне рад, и одаривал контрамарками в Большой. Людмила Алексеевна и Виолетта сердечности не проявляли, но были приветливы в меру своих московских обыкновений. У Давида родился сын - совершенно очаровательный ребенок, похожий одновременно и на отца, и на Илью Соломоновича. Летом они все по-прежнему ездили в Кобулети. А мы с мужем, конечно, старалась провести лето так, чтобы ничего не готовить, не торчать на пляже и не возвращаться на то же место.
С годами Виолетта немного поправилась и стала идеальной домохозяйкой. Такой женой Давид мог гордиться. Канализация не приманила ее, так что она никогда не работала, и чтение не занимало эту красавицу. К моему изумлению, даже телевизионные фильмы не увлекали ее. Когда все напряженно следили за Жегловым и Шараповым, она курила на балконе или разговаривала по телефону. Но любая мелочь ее домашнего быта была безупречна. К моему огорчению, ее хозяйство было во много раз подробнее моего.
Как бы то ни было, в девяностые годы, повинуясь импульсу, заставляющему перемещаться даже стаи леммингов, мы с мужем и дочерьми уехали в Израиль, а Давид с Виолеттой и сыном Максимом - в США. Уже через пять лет оказалось, что Давид работает в какой-то секретной государственной компании, которая платит ему огромные деньги. Мой брат и в четырнадцать был ужасно умным, а в сорок стал довольно известным ученым, работающим на нескупое федеральное правительство. Мы приезжали к ним однажды. Я была потрясена - трехэтажный дом с гаражом на две машины внизу, огромной гостиной и кабинетом на первом этаже и четырьмя спальнями наверху. Нас устроили в гостевой спальне. На этой кровати мы могли бы спать всей семьей. Хозяйство было исправно и безупречно. Первое подавалось в глубоких тарелках, каких я не видела с детства. Гречневая каша таяла во рту.
Я вернулась домой в восторге от Америки, но с чувством неполного соответствия занимаемой должности жены, матери и хозяйки.
Мы продолжали перезваниваться, поэтому я была в курсе, что отдыхать летом Виолетта с семьей ездит в Ниццу. Из Калифорнии в Ниццу - не ближний свет.
- Отчего так далеко, - допытывалась я по телефону.
- Видишь ли, - осторожно ответил Давид, - мы всегда заказываем одну и ту же гостиницу. Почти на Английской набережной. Пять минут до моря... Они нам делают скидку и ... знаешь, Виолетта не терпит ресторанов. А возить с собой плитку запрещено. Когда она варит борщ - запах на весь этаж... Но они к нам привыкли. Смотрят сквозь пальцы.