?

Log in

No account? Create an account

Me too?

Когда-то я работала в научно-исследовательском институте физики полупроводниковых приборов. Занималась там чудовищной ерундой - прогнозированием развития электроники. А брат мой в этом же институте занимался этим самым развитием. И у него были близкие сотрудники, всякие изобретатели и даже ученые, с которыми меня познакомили по праву родства. Институт построил себе два высотных дома, и мы почти все в них жили. То-есть, вдобавок, были еще и соседями.
Как-то раз я возвращалась с работы в автобусе с Яшей Шапиро. Он был известный изобретатель и завлаб. Не мне и даже не моему брату чета. Однако, разговаривал запросто, по-приятельски. Поддерживал под локоток, когда автобус подпрыгивал на ухабах. Тем более, я была знакома с его женой (довольно противной дамой). Иногда по воскресеньям она с их внуком гуляла в том же садике, что и я с сыном.
Мы беседовали о бурнокипящем в институте романе между молодым женатым МНСом и совсем юной машинисткой. Эти двое совершенно не разлучались. Вместе уходили с работы и, кажется, вокруг себя вообще никого не замечали. Жена МНСа уже приходила жаловаться. Общественность гневно осуждала.
Я сказала Яше, что не понимаю гнева третьих лиц. Люди любят друг друга. Тут нет никаких сомнений. Понятно, что жена несчастна и оскорблена. Но мы-то чего злимся? Я, например, сочувствую обоим и не нахожу в душе ни крупицы негодования.
- Ты так понимаешь? — сказал Шапиро и крепко взял меня за локоть. - Да, любовь... Слушай, ты же любишь Мандельштама — давай зайдем ко мне домой. У меня прижизненное издание. Я тебе покажу. Жены нет...
Я потеряла дар речи. Неужели этот лысый плюгавый старик с водянистыми глазами думает, что я... Нет, наверное у меня извращенные мысли. Такого не может быть... Я молчала. Тогда он понес околесицу, которая уже не оставляла возможности сомнения.
Я высвободила локоть, помогая себе другой рукой и сошла с автобуса. Прошла несколько остановок пешком, наводя порядок в разбредающихся мыслях.
Почему, собственно, я так возмутилась от того, что он был куда старше, крайне непривлекателен и как-то кособок? А если бы он был молодым красавцем? Разве я готова была на интрижку с подходящим? Ответ был прост, как и все ответы на вопросы этики.
Будь он из той категории, в которой находятся люди, пригодные для романов, я бы не стояла так близко, не разговаривала так искренно, не смотрела ему в глаза и вообще использовала бы тысячи невербальных приемов, которые с детства привычны, как мытье рук перед едой. Которые недвусмысленно говорят - нет!!!
В Тбилиси прошлого века девочки обучались этому с самого раннего возраста. Длина юбки, количество косметики, звонкость смеха, ширина улыбки - все строго дозировалось. Как и темы разговоров. Выйди за границы и на тебя посыплются предложения поехать вместе на море, зайти домой послушать музыку, принять в подарок флакон французских духов или выпить чашечку кофе в интимной обстановке. И все это не в той плоскости, в которой лежат взаимная симпатия, ухаживания, жениховство, брак или даже запретная любовь.

Новый с иголочки анекдот:
- Господин судья, я была в шоке, и подсудимый попытался этим воспользоваться.
- Вы были в это время в шубке? Может быть, в платье? Ну, хотя бы в халатике?  Просто в белье???
- Нет-нет, господин судья. Ничего этого на мне не было. Только в шоке
Помните Ивана Бездомного? Того самого, который сидел с Берлиозом на Патриарших прудах. Его еще профессор Стравинский уговаривал: "Действуя так, никоим образом никого поймать невозможно"

Сейчас поймете.

Хороший русский книжный магазин согласился продавать мою последнюю книгу. Филипп Рот и Мартин Бубер у них в одном экземпляре. А моих он согласился взять три - лестно, не так ли? И я повезла три беленькие книжки в Тель-Авив. Как будто вывожу дочерей представлять ко двору. С работы выбралась пораньше, чтобы не увязнуть в пробках. Машину поставила на дорогущей стоянке
где-то в Яффо и пошла, ориентируясь по звездам, лишайникам и Гугл мэп. И, представьте, нашла! Крошечный, но знаменитый книжный магазин. Приняли меня там со сдержанным радушием. Хозяин осведомился, хочу ли я денег за свои книги, и я с негодованием от денег отказалась. Зато позволила себе попросить чашку кофе и послоняться по магазину, доставая книги с полок и разглядывая их иллюстрации. И даже купила одну - ну нельзя же полчаса  крутиться, мешая хозяину сосредоточиться, и ничего не купить.

Я вышла на улицу около пяти. Январский Тель-Авив выглядел вполне обычно - двадцать пять градусов тепла, пальмы чуть-чуть помахивают растопыренными лапами, вместо воробьев суетятся
и чирикают толстенькие желтоклювые скворцы. Полоска  моря цвета  фольги, в которую были завернуты под бумажкой конфеты "Мишка косолапый". Какие-то белые деревья, обрезанные на зиму, с коротенькими черными колючками вместо веточек. Все беззаботны и неторопливы. В витринах маленьких лавочек милые вещицы непонятного назначения. Мягкий переход от сверкающего дня к светлым сумеркам.

Я искала стоянку, где оставила машину, и нашла ее. По дороге домой, попав, наконец, в законную пробку, прикидывала с неискренней деловитостью, во что мне обошлись три книжки: стоянка, плюс бензин, плюс недоработанные часы, плюс ненужная книга, купленная от неловкости. В принципе, вполне можно себе позволить.

Одно только ясно - действуя так, никоим образом продавать свои книги невозможно.

Торговец временем

Посвящается Геннадию Добрушину



Один китайский студент по имени Ли сидел поздно вечером на берегу залива и ловил рыбу. Весь день он занимался своими хунвэйбинскими делами - с утра они учили наизусть цитатник. Потом он сдал зачет за страницы 17-22 и, дождавшись остальных, поехал в городскую библиотеку. Там они долго, чихая от пыли, выбирали по списку вредные книги. Потом тащили тяжелые пыльные мешки на площадь. На площади устроили костер. И хоть некоторых книг было очень жалко, а все же огонь дело веселое, молодое, и настроение у всех поднялось. Тепло и радостно было суетиться вокруг костра. Потом они вернулись в университет, получили инструктаж о ближайших задачах китайской молодежи и поехали по школам. Каждый дал урок в выпускном классе, где дети сидели очень смирно и отвечали на вопросы хором и без заминок. Потом еще был экзамен по анатомии. Ли мало что помнил, но получил хорошую отметку. Профессор понимал, что у студентов нет времени штудировать каждую мышцу и изучать каждое сухожилие - эпоха требовала от них совсем других занятий. После экзамена Ли не пошел домой. Было уже темно, но мама и братья ждали дома голодные, и он свернул к морскому берегу. Было бы замечательно вернуться с десятком жирных карасей. Они бы разбудили малышей и накормили их горячей жареной рыбой.
Но на удочку попалась только маленькая золотая рыбка. Он снял ее с крючка и задумался, не зная, бросить ли в воду или все же изжарить для младшего из братьев. Рыбка сказала: "Давай, быстро проси, чего тебе надо и отпускай меня в море. Мне вредно разговаривать на воздухе." Студент сразу понял и нисколько не удивился. Волшебная рыбка позаботилась о том, чтобы он не тратил ее времени на расспросы и недоверие.
"Не хочу я жить в двадцатом веке, - сказал студент.- Отпусти ты меня в эпоху Цинь Шихуанди."
-"Пожалуйста, - сказала рыбка,- только имей в виду, там тоже не медом  намазано. А хочешь - я вообще избавлю тебя от власти времени? Живи, где вздумается. И, знаешь, ты мне понравился... Я тебе вот что... Будешь покупать время у тех, кому оно в тягость и продавать тем, кому его не хватает. Ну, мне пора. Ты парень сметливый. Сам поймешь что к чему". Студент разжал руку и рыбка скользнула в глубину.
Поразмыслив минуту, Ли пошел к тюрьме. Теперь ему ничего не стоило попасть куда угодно - он забрался в прошлое, когда тюрьма еще не была построена. Перешагнул через не возведенную еще стену и возвратился обратно в свое время, находясь уже внутри за сотнями запоров. Министру Чжоу, который ждал утром суда, он предложил отдать ему мучительную ночь ожидания. Тот был счастлив избавиться от пяти часов тоскливого ужаса.  Пять часов свернулись в узенькую короткую пружинку и Ли спрятал их в темную бутылочку, которая была у него в кармане. Потом он сел в трамвай и двинулся к аэропорту. Без труда Ли оказался в ХХ1 веке в самолете, который летел в Европу. Он не пожалел времени, сил и смекалки, чтобы прибыть в палатку Цезаря под Фарсалой в нужную минуту. Цезарь был ужасно занят. До рассвета оставался всего час, а его диспозиция еще не была передана войскам, да и вообще не была закончена. Пять часов, которые предложил ему Ли, цезарь купил без секундного размышления и заплатил за них талант золота. Столько студенту было не унести. Он взял у казначея сумму, которая влезала в студенческий ранец, проделал весь сложный путь в свой город, купил на рынке самой вкусной провизии и вернулся домой в два часа дня. Мама испугалась, что его выгнали из университета, но он ее успокоил объяснив, что председатель Мао раздал угощение и велел всем студентам разойтись по домам и накормить родителей яствами. Председатель сказал: "Почтительный сын заботится, чтобы его родители были сыты и благоденствовали".
Наутро Ли отправился по своим делам. Он покупал у людей время тоскливого ожидания, годы проведенные в тюрьме и часы в пыточной камере, минуты перед оглашением приговора и месяцы ожидания, пока корабль привезет письмо от жениха отбывшего на службу в Индию. Все эти пружинки разной длины  упакованы в темные бутылочки и снабжены этикеткой.
В интернете есть сайт, где время можно купить. Кому уж совсем невтерпеж - не успевает к экзамену, дедлайн не дает вздохнуть, или жениться - ночь коротка, покупайте у Ли. Удовольствие не дешевое, но известно, что дорого вовремя время... Главное, чтобы у него нашелся нужный вам отрезок. Потому что пружинки эти никак не удается разрезать.
Но, конечно, можно заказать, и Ли постарается найти подходящего продавца

О душе и сердце

Недавно встретила фразу: "Она носит под сердцем его ребенка". Аж содрогнулась от банального неуклюжего и бессмысленного словосочетания. Каждая, кто была беременной знает, что ребенок, которого мы носим во чреве, тесно соприкасается с мочевым пузырем. У меня на памяти случай, когда я на пятом месяце беременности поехала с шестилетним сыном в Бакуриани. Мы с ним ушли от своего жилья довольно далеко - осматривали трамплин. А потом возвращались по заснеженной дороге и я чувствовала все более мучительное, а потом и невыносимое давление на мочевой пузырь. Дорога была оживленной и хорошо освещалась фонарями, свернуть с нее было некуда - вокруг сугробы. Общественных туалетов в грузинских деревнях в то время не водилось. Что вы думаете - случилась катастрофа. Да я еще и делала хорошую мину - не посвящать же шестилетнего в мои проблемы. Ужасное воспоминание!
Рожавшая помнит, как неловко и мучительно давление ребенка на прямую кишку.
Последний месяц трудно дышать лежа - почти готовый ребенок давит на диафрагму и мешает легким расширяться.
Но скажите на милость, причем здесь сердце??
Почему-то слово "сердце" имеет романтическую коннотацию.
"Слушайся своего сердца!" Что бы это значило? Оно понимается, как вместилище эмоций? Или совести? Отчего этот мышечный мешок с клапанами оказался в русском языке средоточием любви и участия, доброты и чуткости? Фактически местожительством души. Мозг для этой цели категорически не годится. Он как раз по другую сторону баррикады. "Видеть истину возможно лишь сердцем". Ну разумеется. Мозг - вместилище рассудка. У него  есть знания, логика, аналитический аппарат, память, наконец. Как можно ему доверять важные решения? Только противоположности его - душе. Она-то отвечает за поэзию, за пылкие чувства и поступки, которые могут привести к телесным повреждениям, внебрачному ребенку или статье уголовного кодекса.
Думаю, жилищем души правильнее было бы выбрать селезенку с ее невнятными функциями. Или щитовидную железу - ведь каждый, по крайней мере каждая, знает про "ком в горле". И как перехватывает горло от обиды. И как боль в горле свидетельствует о приближающихся слезах. В конце концов "что строчки с кровью - убивают, нахлынут горлом и убьют!"
Есть еще одно революционное предложение. Давайте считать, что душа размещается в пятках. Не даром же, чуть что не так, сердце уходит в пятки. И у каждого есть своя ахиллесова пята - слабость, с которой рассудок не справляется. А по пятам за нами следуют наши страхи, раскаянье и праздные зеваки

Объява

Любителям изящной словесности будет интересно узнать, что вышла новая книга Н.Воскобойник "Коробочка монпансье". Те, кому положено, получат ее по почте или при личной встрече. С раскаяньем сообщаю, что адреса иностранцев почти все утеряны. В редакции хранятся только адерса iismene и vovaminkin, которые получат, как только почта доставит. Остальных прошу еще раз прислать почтовый адрес.
В Тель-Авиве книжка будет продаваться у
Бабеля. В Иерусалиме - милая женщина взялась распространять ее не выходя из дома. Где-то в центре. Адрес и телефон сообщу дополнительно.
Те, кому не западло добраться до Маале-Адумим или до больницы Хадасса Эйн Карем получат прямо от меня, если согласуют эту встречу по телефону 0544-703-207.
Первый читатель (мой папа) сказал, что книжка хуже, чем "Очень маленькие трагедии". Но есть и другое мнение...
У тех, кто будет покупать за деньги, прошу прощения - овсы нынче дороги.

Tags:

Новогоднее бодрое

Ровно год назад я написала предновогоднее послание довольно кислого свойства. Судьба в очередной раз вынула из цилиндра кролика и все получилось совсем не так, как я предполагала. Можно даже сказать совсем наоборот. Абсолютно внезапно и непредсказуемо у меня вышла книжка рассказов. От нее пошли круги по воде. Жизнь забурлила, появились новые знакомые. Прежние внезапно стали друзьями. Родился новый внук. Написалась еще одна книга. Как сказал один наш приятель, рассказывая, как он, пьяный, на станции метро заговорил с двумя незнакомцами: "Вижу - дерусь!"
Друзья мои! Ничего из этого (кроме внука) не получилось бы без вашей бесценной поддержки. Огромное спасибо за ваше внимание, симпатию, снисходительность и даже попустительство.
alena_15, arktal, buroba, chatte777, chereisky, dlubov, elenabautina, fish_n_lilies, gennadydobr, humorable, i_galperin, iismene, irina_sbor, ironyak, isaak_rozovsky, japaneseprints, krupelega, lady_wave, lolka_gr, luckyed, nuga_nagaina, ornithopteron, sari_s, sid75, sova_f, sozertsatel, spaniel90100, twemlow, vl2011, vovaminkin, whim55, yuna28 , a_fainshtein, ari100crat, edik_m, gilman_halanay, gulia50, kurchatkinanato, lev_m, luukphi_penz, mi_ze, shana44, sumka_mumi_mamy, tatale, te_guan_jan, v_sharapov , zuzlishka - некоторым из вас я обязана большим, чем это можно выразить в письме.
Будьте здоровы в Новом Году. Вы дороги мне. Живите радостно. И имейте в виду - приятные неожиданности случаются!

Театр

Любите ли вы театр, как люблю его я?
Тогда, собираясь на спектакль, куда в нашей маленькой стране приходится ехать полтора часа в другой город, вы одеваетесь с такой тщательностью, как будто зрители будут смотреть  не на сцену, а на вас. Вы надеваете туфли, которые не одобряют ортопеды. И правильно делают, потому что после трудового дня, ваши ноги хотели бы войлочных тапочек, согласились бы на разношенную рабочую обувь, но будут вынуждены провести четыре часа в узких лодочках на высоком каблуке.
Вы ищете местечко для парковки и, поскольку уже захвачены куражом предстоящего театрального события, умудряетесь засунуть свою машину в такое место, которое всем остальным показалось невозможным. Вы входите в фойе, наполненное взбудораженными пожилыми интеллигентами. Немолодые Тель-Авивцы любят театр. И являются на встречу с ним в немыслимых одеждах, каким я затрудняюсь дать имя... Жакет? Блузон? Туника? Хламида? - что-то романтическое, переменной длины, необъяснимого цвета, дополненное авторскими украшениями из меха и пуха.


Ну, вот. Я разыскала  ряд и сижу в удобном кресле. Поднимаюсь, чтобы пропустить тех, кто проходит к своему месту лицом ко мне. Движением брови отмечаю тех, кто пробирается спиной ко мне. Свет погас. Телефоны выключены. Все. Занавес пошел вверх.

На сцене много людей. Все одеты одинаково. В черно-белое. "Режиссерский прием, - думаю я,- находка художника. Вероятно овеществляет намек на то, что в каждом скрыто и добро, и зло. Или аллюзия на черно-белый карнавальный костюм "домино". Жизнь, мол, маскарад... Или, может, сценическое воплощение принципа исключенного третьего... Ничего-ничего, сейчас театр затянет меня, и я перестану размышлять отчего все женщины невероятно грудасты. Их надувные лифчики останавливают взгляд... А может, не надувные, а просто напихано много ваты... Сейчас-сейчас театр меня захватит, я увлекусь и буду волноваться, воспринимая подсознанием все, к чему влечет меня режиссерский гений."
Сюжет пьесы хорош. Студент-медик приезжает домой на каникулы и привозит с собой товарища. С первого слова оказывается, что молодые не верят в любовь, не признают искусства, не ведают Бога, не уважают законов и не ценят привязанностей. Меня ужасно волнует, как им жить вместе с родителями. Каждый у кого есть родители и дети знает это чувство. Но режиссер, вероятно, бездетный сирота. Ему скучен текст. Он думает, что и нам скучен. Поэтому самый важный разговор о любви заглушает шум дождя, который завершается таким оглушительным ударом грома, от которого много повидавшие зрители думают, что неподалеку от театра взорвали бомбу. А что? У нас бывает...
А для других разговоров придуман трюк почище. Актеры внезапно валятся на пыльный пол и продолжают действие лежа, а камера снимает их сверху и проецирует на экран ту же сцену, где мы видим их, как-бы стоя. Лежачие ползают самым непрезентабельным образом, не прерывая жгучего спора. А на экране мы видим их как бы стоящими и даже ходящими. В обеих ортогональных плоскостях движения омерзительны. Но будьте уверены - критики разберутся. Это так и надо...
Наконец главный герой ранен. Он повержен. Он влюблен... Он умирает. Последний монолог.  Агония и смерть происходят в просторном синем помещении. Актер неудобно лежит на огромной, размером с бегемота, синей лягушке - другой мебели на сцене нет. Вся черно-белая грудастая труппа, выстроившись рядами, бесстрастно смотрит на лягушку и умирающего на ней врача. Ну, наконец-то, умер.
Сосед-театрал справа шепнул: "Интересный спектакль". Соседка слева всхлипнула.

Любите ли вы театр так, как люблю его я?

Тогда выбирайте спектакли с осторожностью. Люди, будьте бдительны!

Рецензии

Вот, наконец, появилась в интернете ссылка на Губайловского
http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2017_11/Content/Publication6_6771/Default.aspx

А вот ссылка на iismene
https://iismene.livejournal.com/246492.html

И Копелиович написал
http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=print&id=9519

Бвло бы черной неблагодарностью с моей стороны не опубликовать это в моем журнале

Tags:

Если бы

У меня была пациентка по фамилии Баргути. Для израильтян это звучит как Гиммлер, или Чикатилло. Самый известный на сегодня представитель этого клана, Маруан Баргути сидит в тюрьме, отбывая свой приговор, который составляет пять пожизненных заключений плюс сорок лет. И поверьте мне на слово - есть за что. А все остальные Баргути - его близкие и дальние родственники. И наша пациентка тоже была из Рамаллы.
Она свободно говорила по-русски, почти без акцента и с большим и неожиданным запасом слов. Ничего удивительного - заканчивала медицинский институт в Ставрополе.

Большинство наших врачей-арабов говорит по-русски. Они очень удобны для системы - владеют всеми четырьмя главными языками общения - ивритом, арабским, английским и русским.
В Израиле, чтобы поступить на медицинский факультет, надо иметь совершенно невероятный коэффициент интеллекта. Я всегда удивляюсь, что молодые люди с таким IQ, вместо того, чтобы возглавлять новые философские течения, стать пророками в своём отечестве или, как минимум, собрать в гараже компьютер, который заткнет за пояс "Эппл", всего лишь поступают на первый курс медицинских факультетов. Вдобавок обучение очень дорогое и долгое. Поэтому небогатые арабские семьи выбирают самого талантливого из сыновей и посылают учиться медицине в Россию. А прежде - в Советский Союз. В своё время, Советские институты, верные интернациональному долгу, (или по каким другим, неведомым мне причинам),  обучали арабов бесплатно. И это иногда позволяло семье дать высшее образование ещё одному из сыновей. Мусульманских девочек посылают только в местные университеты без отрыва от семьи. Девочке, чтобы одной уехать в чужую страну на пять лет, нужно проявить множество экстраординарных качеств:
безупречные способности и прилежание, подтвержденные учителями и аттестатом;
упорство и даже упрямство, с которым не может сладить ни ближняя семья, ни  вся хамула;
собранность, организованность и выдержку, чтобы преодолеть сопротивление местных чиновников, которым тоже кажется неправильным посылать за границу вместо мальчика девчонку.
Джамила Баргути одолела все препоны и уехала учиться в Советский Союз. Занятно, что в те годы предмет "Внутренние болезни" в Ставропольском медицинском институте преподавала моя тетя Рива - мамина двоюродная сестра, профессор медицины. Так что мое семейство уже пересекалось с семейством Баргути  в семидесятых годах прошлого века. Но это так, к слову...
Арабской девочке было нелегко в ставропольском общежитии. От халальной пищи она  отказалась еще в самолете.
Платок сняла через неделю. Через пару месяцев болтала с соседками на сносном русском, а через год была лучшей студенткой на своем курсе. Она научилась у девочек подкрашивать веки синими тенями, курить "приму" и опрокидывать за дружеским столом рюмку водки.
Получив диплом с отличием, Джамила вернулась в Рамаллу. Очень скоро у нее была своя небольшая гинекологическая клиника и репутация отличного женского врача. Замуж она, конечно, не вышла.
Когда мы встретились, это была состоятельная, интеллигентная, прекрасно одетая женщина. Ее съедал рак легких. Та его страшная форма, которой болеют одни только тяжелые курильщики.
А если бы...
Она осталась дома, вышла за усатого, строгого,
неразговорчивого мужа. Носила  хиджаб, пекла баклаву для своих детей, беспокоилась о беременностях дочерей и о приданном невесток, баловала внуков, рассказывала сказки правнукам и умерла  на сорок лет позже. Почтенной, всеми любимой восьмидесятилетней старушкой.

У жизни нет сослагательного наклонения.

Новые времена

Сегодня ехала на работу и по рассеянности вместо аудиотеки включила радио. И так увлеклась! Душераздирающая история - невозможно оторваться. Один человек рассказывал ведущему, как много лет назад, когда ему было всего двадцать восемь,  начальница стала  отличать его от других сотрудников. Часто спрашивала о чем-нибудь, просила помочь в ее делах, вызывала иногда к себе в кабинет, угошала шоколадками, разговаривала с ним на неслужебные темы и даже посоветовалась, какое платье надеть на вечеринку. Молодой человек был в  глубокой растерянности. Он не знал, как себя вести. Боялся встретиться со своей начальницей, которой было тогда уже тридцать пять лет. Предполагал, что должен дать ей отпор, но не знал, как это сделать. Самое страшное в этой мучительной ситуации было то, что он не мог ни с кем посоветоваться. Ему казалось, что его проблемы не будут приняты всерьез. И даже могут вызвать насмешки. Он был угнетен и подавлен.

- И как же разрешилась ситуация, - скорбно спросил интервьюер, в голосе которого слышалось с трудом сдерживаемое хихиканье.
- Ее перевели на другую работу. Я больше ее не видел, но травма осталась...

Отсмеявшись, я припарковала машину, поднялась к себе и изложила эту прелесть во всех деталях. Ответила мне молодая глупая медсестра, которая слушает радио каждый день и поэтому в курсе последних деталей в изменчивом потоке полит корректности. Оказывается, мужчины и женщины одинаково уязвимы для сексуальных домогательств. Вот оно как! А я, увлекшись сентиментальными романами восемнадцатого века, совершенно не могла взять этого себе в толк.
Мое грузинское воспитание оставило меня в уверенности, что мужчина всегда рад ... э-э-э ... пойти на сближение с  женщиной, которая на это готова.

Он может оказаться верным мужем, но и тогда ему лестно, что он мог бы, стоит ему захотеть. В самом крайнем случае, уж если она редкая образина, бестактная дура и неряха, достаточно сказать: "Слушай, отвяжись! Ты мне не нравишься". А если и этого мало, то сказать публично

Признаюсь теперь, то же воспитание научило меня, что не следует провоцировать людей противоположного пола короткими обтягивавшими юбками, задорными двусмысленными анекдотами и приглашениями выпить вечерком дома по рюмочке. То-есть провоцировать можно, но нет смысла потом жаловаться, что к тебе пристают.
По нашим восточным понятиям прошлого века — если уж ты оказалась добровольно в его кровати, сделай милость, не жалуйся, что тебя изнасиловали. Не смеши людей!

Тяжкое и страшное дело изнасилование. Не дай Бог! Ох, не нарывайтесь на него сами и не приплетайте к нему тысячи пустяков, вроде повышенного внимания, заигрывания и легкого флирта. Без них жизнь была бы скучна и однообразна

Мелкий жемчуг

Моя бабушка говорила, что у каждого свои заботы: у одних суп жидкий, а у других жемчуг мелкий. И что вы думаете? Мелкий жемчуг это-таки унизительно!
Но вообще-то, если пришло время неприятностей, не нужно ничего извне. Наше тело сконструировано с таким фантастическим набором возможных страданий, что не хочется даже предполагать Господа в качестве автора проекта. Или придётся стать манихейцем.
Не хочу поминать боль, которая может овладеть любой частью тела и мучать его с любой интенсивностью и настойчивостью. Это слишком скучно - и кто не знает ее, боль? От разбитой коленки и до последней незавершенной боли в разорвавшемся сердце.
У тела в запасе есть и совершенно другие фокусы. Вот вы дальтоник - и лучшие колористы  старались зря.
Ничего особенного в этих "кувшинках" вы не видите. И не увидите никогда. И будете всю жизнь думать, что посетители "Оранжери" просто выпендриваются, разглядывая стены, будто в жизни не видели ничего лучше.

Или ослаб слух на высоких частотах. И Моцарт потерял половину прелести. И Вивальди как-то разонравился.

Если слюнные железы плохо работают, можете не платить бешенные деньги у Мишлена и не ездить в хересный треугольник за самыми правильными винами - ваши вкусовые рецепторы фальшивят.

А зуд! Какие страдания может причинить настоятельная необходимость почесаться в публичном месте. Если еще принять во внимание, что не любое место позволишь себе почесать даже в присутствии собаки, не говоря уж о сослуживцах! Внезапная алергия, и ты хотел бы родиться макакой, а не достойным членом цвилизованного общества.

Один мой знакомый мучительно страдал от чувства жжения в стопах ног.

Некоторых почти постоянно одолевает металлический вкус. Есть довольно редкая болезнь, когда человек чувствует несуществующий запах. Он, в принципе, может быть любой, но единственный больной, которого я видела, жаловался на острый запах пота. Тот еще подарочек

Тошнота, всякие изжоги и вздутия живота достаточно неприятны, но все же лучше на мой вкус, чем непроизвольное пуканье. А ведь и это может случиться с грешной плотью. Какое чудо природы человек! Как благороден разумом! С какими безграничными
способностями! Как точен и поразителен по складу и движеньям! В поступках подобен ангелу! В воззреньях как близок к богу! Краса вселенной! Венец всего живущего! И вот он в Стокгольме поднимается на трибуну для своей Нобелевской речи и звучно пукает. Нехорошо...

А  еще бывает внезапное быстрое облысение (и даже у молодой женщины). Есть импотенция, которая с непривычки кажется концом света. И королева всех недомоганий - тоска. Острая, беспричинная и беспросветная тоска. От которой люди вешаются и выпрыгивают с высоких этажей.

Так что давайте с удовольствием хлебать свой жидкий суп и без стеснения носить мелкий жемчуг. Нам с вами ужасно повезло

Tags:

Из талмуда

Я никогда не пишу о политике, и теперь не стану. А если кто-нибудь найдет в этой истории аналогии и интерпретации, то он будет совершенно прав. Для того и нужен талмуд, маленький кусочек из которого перескажу теперь здесь.

Два еврея шли по дороге и нашли талит. Если кто не знает - талит это молитвенное покрывало. Совершенно необходимое каждому мужчине, красивое и не дешевое. Не то, что кому-нибудь нужны два талита, но во всякой семье ведь подрастают сыновья. Как мальчику стукнет тринадцать, ему нужен свой талит. Оба они очень обрадовались, и первый сказал: "Это мой талит!". А второй ответил: "Нет, это мой талит!". И так они долго спорили. Реб Арон сказал, что он первый увидел покрывало, а реб Моше сказал, что он его поднял.
И они пошли к раввину, чтобы он их рассудил. Раввин внимательно выслушал сначало одного, потом другого. Тщательно рассмотрел находку, потрогал кисточки и осведомился, нет ли еще кого-нибудь, кто говорит, что у него есть права на покрывало. Потом он задумался и спросил у спорящих, не хотят ли они пойти на соглашение. - Да, сказал реб Арон. -Я думаю, было бы правильно продать талит и поделить вырученные деньги поровну.
- Нет, ответил реб Моше. Я не согласен. Талит мой.

- Тогда выслушайте мое решение, сказал раввин.
Реб Арон готов отказаться от половины талита. Значит она принадлежит ребу Моше, который утверждает, что обе половины его. Осталась вторая половина, на которую претендуют оба. По справедливости, ее следует поделить между ними поровну. Ступайте на рынок, продайте  талит и поделите деньги. Реб Арон получит четверть, а реб Моше три четверти.
Такова еврейская справедливость.
Не спешите отказываться от того, что считаете своим. А тот, кто по слабости характера готов отречься от половины талита или половины Иерусалима, пусть хорошенько подумает о своих сыновьях

Про моего друга

В первом классе я была самой маленькой девочкой из сорока учеников. Меня это не беспокоило - я как-то всегда вяло относилась к вопросам физического превосходства. Тем более, что моим другом был Боря Акопов - самый маленький и худенький мальчик в классе. Был он веселым, сообразительным и голубоглазым - мы дружили с ним до самого конца школы и даже потом. Собственно, он нравился всем. Нельзя не любить человека, который при всяком разговоре внимательно и с симпатией смотрит тебе в глаза.
Прекрасно помню, как приходила к Боре на дни рождения. Сзывались почти все одноклассники. Его тихая голубоглазая мама накрывала большой стол и закармливали нас всякими вкусностями, обязательно включающими сациви и наполеон к чаю. Мама была русская, а папа - армянин, известный в городе адвокат. Он только мельком появлялся, так что мы знали его в лицо, но не по имени. А мама, тетя Дина, была в курсе всех событий в классе, и очень радовалась, что Боря, с годами становившийся все более легкомысленным, дружит со мной - столпом конформизма, филистершей и отличницей.
Где-то в классе шестом Боря увлек меня за собой в кружок радиотехники. Там я с превеликим трудом изваяла свой первый и единственный детекторный приемник. Который, в общем-то и не работал. Пайки мои распадались поминутно. Мне ни разу не удалось залудить лишенные оплетки кончики проводов, как это делал Боря - одним легким движением .
Я елозила паяльником туда-сюда по канифоли и по олову, и по проводу - всегда ужасно неудачно. Все-таки мне удалось продержаться в кружке целый год.  Я научилась отличать по виду сопротивление от конденсатора и более ни менее толково пользоваться тестером. А Боря там был королем! В девятом классе он вырос под два метра и собрал роскошный центр цветомузыки, который мне был нужен только как доказательство возможностей человеческого гения. Ни танцевать, ни даже слушать ту музыку я не умела и так никогда и не научилась. Тетя Дина стала совсем тихая, худая и седая. Это было странно, ведь они с моей мамой были сверстницы. Им было по сорок пять. Мне и в голову не приходило, что моя мама красит волосы.
Удивительно, как откровенны были мы с Борей в наших разговорах. Не помню уж, о чем говорила ему я, а он рассказывал, что у мамы бывают сердечные приступы, и приходится вызывать скорую и увозить ее в больницу, и что отец с матерью часто ссорятся из-за него. Отец кричит, что мать воспитывает из сына девчонку. Парню вовсе не обязательно делать все уроки и уж тем более стелить свою постель. Он сам вел жизнь плейбоя и Борю охотно брал с собой. Они вдвоем возвращались под утро веселые и пьяные. Я согласно кивала, хотя вообразить проститутку вообще не могла, а уж посещение ее мужчиной с четырнадцатилетним сыном не могла никоим образом.

Потом произошло что-то страшное - отец ушел из семьи и переехал к соседке в доме напротив. Я однажды видела ее - яркая, сильно накрашенная решительная брюнетка с громким голосом и совершенно невообразимым лексиконом. Она откровенно помыкала пожилым адвокатом. Его это, кажется, вполне устраивало. В тот год, когда мы кончили школу, тетя Дина умерла. Боря поступил в институт, женился, потом развелся. Приходил ко мне в гости с колясочкой, где спал его ребенок. Глаза его стали какими-то очень светлыми и он почти всегда был нетрезв. К тридцати годам он совершенно спился и умер в приступе белой горячки. Наверное у него было слабое сердце, как у его мамы.
А адвокат Акопов жил со своей молодой женой вплоть до нашего отъезда. Может и сейчас жив. Вероятно, она его бросила. Хотя это все литературщина. Может быть, она преданная жена и следит, чтобы он ел много продуктов, содержащих клетчатку и вынимал зубы перед сном.

Когда господь творил Планету, Он излил на нее много красоты и выдумки. Но с необыкновенной, исключительной любовью и нежностью сотворил Всевышний красавицу Италию. А что особенно прекрасно в этой земле? Найдутся, конечно, простаки, которые закричат: "Тосканна, Тосканна!" Ну что же, Тосканна очень хороша. Простим им этот возглас. Но чистую правду скажу вам сейчас я. Особенно - Ломбардия! А там, в Ломбардии,  лучший город, конечно, Кремона. И воздух в Кремоне так чист, небо такое синее и река По такая плавная, что каждый, кто родился и вырос там, с детства безошибочно отличает истинно прекрасное от подделки. Всякий лодочник сочиняет стихи, любой бондарь разбирается в архитектуре и без размышлений отличает ионическую капитель от коринфской. А уж музыка там разлита повсюду и собирается в лужицы, как дождевая вода после ливня. Множество музыкантов  сочиняют симфонии и концерты, и играют их одинаково охотно, как для Кремонского герцога, так и для детишек из соседнего двора. И инструменты, на которых они играют, сделаны, конечно, в Кремоне. Солнце и Луна, день и ночь оглядывающие с любопытством, что происходит на Земле, не видели скрипичных мастеров лучше, чем те, что родились и жили в этом лучшем из городов. Скрипки, сотворенные их руками, сделаны из редчайших пород дерева, струны - из жил самых красивых семимесячных ягнят, выращенных в Южной Италии. Лак из смол самых прекрасных пиний, и инструменты получались у них такие певучие и красивые, каких потом никому не удавалось создать за 300 лет, что прошли с тех пор.
Однажды мастер Амати отпер дверь в мастерскую и не увидел на рабочем столе свою последнюю, самую любимую скрипку, которую он окончил только накануне. Он встал рано утром и почти бежал, чтобы дотронуться дрожащими пальцами до этого совершенства, но скрипка исчезла. Вместо нее на столе сидела прекрасная девушка. Она была  голенькая, и прежде, чем накинуть на ее смуглое безупречное тело свой плащ, мастер разглядел тонкую талию, совершенные бедра, нежные округлые плечи и стройную шею. Он конечно узнал ее - его скрипка ожила.
- Как зовут тебя? - спросил мастер. И голос ее был так певуч и гармоничен, что, не поняв ответа, он упал в обморок. Девушка вышла замуж за лучшего ученика старого мастера и осталась в мастерской.

С тех пор это стало случаться довольно часто. Лучшие скрипки превращались в женщин. Скрипка-четвертушка, совершеннейшая из всех, что доводилось делать земным мастерам, наутро после того, как была признана окончательно готовой, превратилась в нежную прелестную семилетнюю девочку, которую удочерили бездетные музыканты. Она пела на их концертах и любители музыки приезжали на эти концерты со всех краев земли и даже приплывали из-за океана. Потом она, конечно, вышла замуж за молодого скрипичного мастера и они были очень счастливы.
Все уже привыкли к Кремонским превращениям и мастера не жалели своих лучших творений, за которые можно было выручить столько денег, что достало бы купить небольшой палаццо. Напротив, они ждали, какую из скрипок ее совершенство наделит женской душой и женились на красавицах с неземными голосами. А закончилось это печально. Однажды ожила виолончель. Она превратилась в сорокалетнюю женщину с глубокой властной колоратурой. Пропорции ее тела были, конечно, безупречны. А все же сорокалетняя матрона совсем не то же самое, что чарующая юная девушка с нежным сопрано. Она пожелала выйти замуж за мастера, сотворившего ее, и семнадцатилетний юноша не посмел уклониться. Тут уж она стала хозяйкой,  и с тех пор никакие струнные  не были настолько божественны, чтобы в них могла поселиться женская душа. Так и закончились Кремонские превращения.

Еврейские напевы

В первом классе учительница посвятила целый урок детальному заполнению какого-то вопросника министерства просвещения. Каждого спрашивали, кто он по национальности, кем работают его родители, сколько в семьи детей, сколько комнат и прочее в этом роде. Когда пришла моя очередь, я изрядно смутилась. Мне было неловко признаваться, что я еврейка. Причем неловкость была вызвана исключительно скромностью. Мне казалось, сказать, что я принадлежу к своему народу, это, как бы, бесстыдно признать, что я лучше других.  С возрастом я узнала, что отнюдь не все человечество считает, что евреи самые милые и симпатичные люди на земле. И не каждый жалеет о том, что ему не повезло родиться евреем. Да и сама я, познакомившись поближе с некоторыми своими родственниками, усомнилась в  превосходстве нашего народа над другими. Мы с братом с удовольствием хихикали, когда приходили списки лауреатов Ленинской и Государственной премии и наши бабушки и дед углублялись в непонятные названия премированных научных работ и высчитывали, сколько из лауреатов евреи. Иногда фамилии были обманчивы, и они жарко спорили, может ли какой-нибудь Михельсон оказаться немцем, или все-таки и он из наших. Есть анекдот такой старый, что уже могли появиться люди, которые его не слышали: еврей сидит в оперном зале, слушает Евгения Онегина. Программку не купил - пожадничал. Спрашивает у соседа:
- Татьяна - еврейка?
- Нет!
- Может, Онегин еврей?
- Нет!
- Ленский? Ну хоть кто-то там еврей?
- Няня. Няня еврейка
- Браво, няня!!!
Нам в детстве это было смешно и немножко противно. А теперь, будучи в возрасте тех бабушек, я обнаруживаю, что чуть ли не в каждом моем рассказе упоминаются еврейские обычаи, которым сама не следую, религия, которую  не исповедую, история, которую я плоховато знаю или хотя бы еврейский язык, на котором я говорю, как кухарка, а читаю, как третьеклассник. Один московский приятель даже удивлялся, отчего эта тематика переползает из текста в текст. Я не сумела вразумительно ответить, и он перестал заходить ко мне в журнал. Вероятно, надоело однообразие. Покаянно сообщаю вам, что и сегодня хочу написать про шиву - традиционную семидневную скорбь по умершему.
По нашему законодательству человек у которого умер отец или мать, муж или жена, сын или дочь, брат или сестра получает оплаченный отпуск на семь дней после похорон. Эту неделю он проводит в доме покойного, сидя на низеньком сидении, не бреясь и почти не умываясь, избавленный от всех прочих забот кроме воспоминаний об умершем.
Разумеется, тут же толкутся внуки, племянники, тетки и двоюродные со своими женами и детьми. Еду на всю ораву приносят соседи и дальние родственники. Посетить скорбящего за эти семь дней должны все его добрые знакомые. Приехать из других городов. Прийти в хамсин или под дождем с ветром, снегом и градом (специфически-израильское изобретение метеорологов), поручив соседке забрать ребенка из детского сада. Отпроситься с работы или прибрести после окончания рабочего дня, с трудом разыскивая в незнакомом районе адрес и стоянку для машины. Очень веские должны быть причины, чтобы не явиться на шиву, которую сидит хороший знакомый. И никакие причины не позволят уклониться от шивы друга или соседа.
Дверь в квартире открыта. Заходят без стука, целуют кого положено, пробираются к тому однокласснику, сотруднику, или партнеру по теннису, к которому пришли. Десять минут разговора, съедено несколько орешков, выпит стакан сока - нужно уступить место следующим. А наша функция закончена. Заключительная фраза - нитраэ бесмахот - увидимся на радостях.
Уфф!
Мы вышли на воздух. А они, скорбящие, остались внутри в духоте, шуме и толкучке. Измученные головной болью, усталостью и креслами с подпиленными ножками,  с которых встать - целое событие, а усесться опять - только с помощью внуков.
Зато - верьте слову опытного человека, нестерпимое горе не забылось, конечно, но потерлось и потускнело. Приручено этой суетой и мельтешением. Нашло в душе свое место и теперь с ним можно существовать. Слезы, выплаканные на людях, не так горьки, как те, что льются в одиночку. Что говорить - евреи умеют утешать скорбящих. Обильная многовековая практика...

День рождения

В наше время в Тбилиси бесплатно рожали только сироты и совсем забубенные. Женщины устроенные - замужние, имеющие родителей и связи в обществе рожали за сто рублей. Лева заблаговременно договорился с врачом, который обещал приехать в больницу, как только я туда попаду. Сто рублей охотно предоставили мои мама с папой. В больницу я пришла  пешком, опираясь на Левину руку и раз пять остановившись по дороге, чтобы переждать схватки. Настроение у меня было прекрасное - поздняя беременность дело тяжелое и нудное. Я была рада, что все кончается. Боялась, конечно, родовой боли, но думала, что раз другие прошли через это, то и я не оплошаю.
Было около полуночи. Начиналось семнадцатое ноября, и этот день обещал стать днем рождения моего дитяти.
Меня приняли без возражений, записали, куда следует и охотно позвонили к ангажированному врачу. На этом кончилось все, что принадлежало к миру, в котором я жила прежде. Дальше началось что-то из другой жизни. То ли средневековой, то ли вообще вымышленной. Меня обрядили в невероятно драный халат с огромным вырезом, отвели в помещение, которое не могло существовать во второй половине двадцатого века и совершили надо мной немыслимо унизительные процедуры, из которых клизма, была еще не самым постыдным. А потом напоили стаканом касторки, жизнерадостно пообещав, что это ускорит роды и мне не придется долго мучиться схватками. Стакан касторки! Кто не пробовал - не может и вообразить! Я ничему не сопротивлялась - не потому, что думала, что все это нужно для моего ребеночка, а просто из врожденного покорства и вдолбленного в детстве послушания.
Потом меня отвели в большую комнату с кроватями, где пять или шесть женщин  стонали, кричали, визжали, метались из угла в угол, звали нянечек и засыпали на несколько минут в перерыве между схватками. Вначале их поведение показалось мне несдержанным и не интеллигентным. Но через час - полтора, я делала то же самое и сама не могла отличить себя от них.
Пришла санитарка. Улеглась на свободную кровать и немедленно заснула. Заглянул мой врач. Благосклонно поулыбался и велел сделать мне укол, ускоряющий роды. Отрабатывал немалую сумму в сто рублей. Через часик, я оказалась в родильной зале. Мои роды действительно были быстрыми.
Их определили странным выражением "трамвайные роды". Стакан касторки вкупе с уколом привели к тому, что мальчик мой появился на свет за пять минут. Что, конечно, ни в коем случае не предусмотрено природой. Его немедленно забрали от меня и унесли куда-то, обронив, что младенец нуждается в покое. Так родился мой старший сын. В палате соседки спрашивали, как мы назовем нашего первенца. Я сказала, как мы с Левой и договорились: "Давид!"
Соседки оживились. "Смотри, как хорошо! - сказала одна. - Вы ведь евреи, а называете ребенка в честь нашего грузинского царя Давида"
Я миролюбиво ответила: "У нас  был свой царь Давид".
А о том, что грузинский царь был назван в честь нашего царя, деликатно промолчала. К чему осложнять и так непростые проблемы?

Информация

Если кто хотел бы прочесть мою книгу "Очень маленькие трагедии", то она здесь

https://ridero.ru/books/ochen_malenkie_tragedii/
и здесь
https://www.litres.ru/nelli-voskoboynik/ochen-malenkie-tragedii/

О милосердии

Когда-то во Флоренции, блуждая в отуманенном восторгом сознании между Баптистерием и Собором Санта-Мария-дель-Фьоре, я вышла на проезжую часть и меня оттуда согнала раздраженно бибикнувшая мне машина с красным крестом и надписью "Misericordia". Это обстоятельство привело к тому, что моя заторможенность перешла в ступор. Я твердо знала, что означает это слово: стилет, которым милосердно добивался упавший с коня тяжелораненый рыцарь.
Не надо сдирать доспехи - достаточно просунуть узенькое трехгранное лезвие  между сочленениями панциря в горло и рыцарь избавлялся от долгих страданий и мучительной агонии. Кинжал так и назывался "Милосердие". Лева втащил меня на тротуар и хладнокровно пояснил, что в наше время милосердие принимает иные формы. Так что ничего удивительного, что  оно упоминается на машине Скорой Помощи. Вовсе не обязательно добивать раненого.

С той же позиции сердобольности можно его вылечить.

Прошло двадцать лет а я все еще размышляю о трудно формулируемом понятии милосердия. Сейчас напишу что-то ужасное. Нервные могут закрыть глаза или сразу перейти на абзац ниже.
У меня был пациент с огромной опухолью в животе. Когда он прибыл для облучения, ему исполнилось восемь дней. Без медицинской помощи он бы умер за неделю. Но гуманная и милосердная система здравоохранения не могла допустить такого. Поэтому ему дали все возможные виды лечения, и он умер только через полтора месяца. К щеночку было бы приложимо совсем другое, намного более гуманное милосердие, но жизнь человеческая святыня, поэтому проклятия да падут на голову того, кто ее не защищает и не продлевает.

Теперь та история, ради которой затеяно  предисловие. Умер замечательный человек. Блестяще литературно одаренный уникальный переводчик, открывший нам Лема и Меира Шалева. Умница, полный обаяния и доброжелательности. К чему экивоки? Скончался Рафаил Нудельман. Жена его, деятельно с немалыми усилиями все подготовив, ушла вслед за ним. Стоит упомянуть, что им было по восемьдесят шесть лет.
Через тридцать дней после похорон по обычаю у его могилы собрался русский культурный бомонд. Человек двадцать пять литературных генералов и полковников. И я, почти случайно, в чине младшего ефрейтора. Нудельмана любили все. И все говорили о нем хорошо и печально. А жену его, написавшую вместе с ним каждую строчку их изумительных переводов, не помянули вовсе. Будто она не жила рядом, не любила его больше всех на свете, не работала вместе с ним день за днем 40 лет, не была любима им и не умерла через неделю после него не умея, и не желая жить, когда его нет возле. И только одна кавалерствующая  дама, в знак печали накинувшая на голову эффектную мантилью, не скрывающую, впрочем, ее экстравагантного костюма, ответила на мой вопрос в полную силу своего контральто: "Она? Фу, какой грех! Какое бесстыдство! Лучше бы осталась и помогла выпустить посмертный сборник"
И опять, как тогда, во Флоренции, я, потрясенная этим абсолютным бездушием, впала в безмолвную неподвижность. И припомнила, как выглядит тонкий и надежный трехгранный кинжал с нежным именем "мизерикордия".



                                   

О книгоиздательстве

Интересная история. Ну, не то, что интересная, а занятная.
Я написала книжку. Все пишут - и я написала. Штук семьдесят маленьких рассказов. Истории про мое детство, разные забавные случаи из жизни, несложные рассуждения на простые темы и всякое безобидное бормотание о прожитой жизни. Получилось что-то приятное и необременительное. И весь тираж разошелся по друзьям и знакомым, распродался в магазинах, разослался по библиотекам, так что у меня осталось только три книжки, обещанные определенным людям. А некоторые просят. Спрашивают, где можно купить. Иногда даже употребляют слово "достать".
С одной стороны, немалый соблазн сделать своими руками раритет. Чтобы букинисты разных стран сражались за каждый экземпляр  на Сотби. А с другой стороны - кто их знает, букинистов? Вдруг окажутся хладнокровны? Просто те десять человек, что хотели бы  её иметь, погрустят минут пятнадцать и забудут.
И я решила выпустить книгу через интернет в формате, пригодном для читалок. Каждый, кому вздумается, скачает и прочтет. А если и нет - с меня взятки гладки. И как раз мне объяснили, как это делается. Оказалось, что удивительно просто. Есть специальный сайт. Совершенно бесплатный. Пишешь название книги, пересылаешь текст и тебя спрашивают, хочешь ли ты это опубликовать. И ты, конечно, говоришь: "Да!!"
Я так и сделала.
Тогда из интернетовской бездны ко мне всплыл вопросник, не содержится ли в книге чего-нибудь нехорошего. Вопросы довольно странные.
Есть ли в тексте описание распивания спиртных напитков? Если есть, то осужается оно или нет? Употребления наркотиков? Призывы к национальной розни? Изображение терактов? Святотатства? Насилия над малолетними? Сексуальные сцены? Нецензурные выражения? Убийства? Пытки? Призывы к свержению президента? Бродяжничество?
Список всех возможных гнусностей оказался очень длинным и сложно дифференцируемым: насилие над малолетним с описанием деталей и с осуждением или без описания и без осуждения. Ко всякому пункту несколько уточняющих подробностей: пропагандирует ли автор это дело, или описывает равнодушно, или, может, горячо осуждает.
Я, как и многие другие русские, ленива и нелюбопытна. Список до конца не дочитала и всюду проставила знак, что у меня ничего такого нет. И отправила неизвестно куда.
А оттуда через два часа пришел ответ. Кто-то читал и очень внимательно. И, оказывается, я описываю бродяжничество. И самоубийство у меня есть. И детям до 18 мою книгу читать нельзя. И более взрослым опасно - мало ли какие ужасные примеры они переймут у моих героев. Там и про вино. И даже про коньяк. Вполне одобрительно. И есть история, как меня в семь лет мама отшлепала - налицо насилие над малолетними. И о разных национальностях всякие некорректности. И про теракт намек. И описание уголовного преступления - кражи...  Я-то думала, что книжка постная, а специалисты обнаружили, что скоромная. Да еще как! Ого-го!
Призывов к свержению президента, правда, нет. Но спрашивается, чего его, Ривлина, свергать? Ну не понравится он - кнессет другого выберет. Мало ли их, готовых побыть президентами?

Ex nostris

Мы с подругой проводили утро в Прадо. Ходили по просторным галереям, разглядывали надменных дам в бархатных платьях, расшитых золотом; амуров слетающихся со всех сторон к апофеозу угрюмой тетки, сидящей на облаке; святых, благосклонно взирающих на своих палачей, или разряженных в шелка, но не расстающихся с орудием пытки, на котором их замучили насмерть; фрейлин, уговаривающих маленькую девочку, разодетую в тяжелое парадное платье, стоять прямо и гордо смотреть в зеркало, пока художник рисует ее отражение на несообразно огромном холсте. Голую дебелую Венеру, пытающуюся заманками любви удержать Марса, уже надевшего алый боевой плащ;  Тенирса с тысячами подробностей       картин, изображенных на картине; мелкие суетливые гадости Босха...

На нас глядели умные лица, выступающие из потемневшего фона портретов. Некоторые из этих грандов могли бы быть нашими друзьями... А вот эта глупая толстая женщина с пышными перьями на шляпе, могла бы быть моей учительницей ботаники.

Уже уставшие и пересыщенные искусством мы не сговариваясь остановились у одной картины. Ничего особенного... На полотне выстроились перед битвой два воинства. Справа рыцари, слева - сарацины. Развевались султаны шлемов, трепетали на ветру под ярким солнцем штандарты, блестели мечи и латы, сабли и драгоценный камень в чалме у предводителя мусульман. Еще минута и они сшибутся. Через два часа в этой раме будут валяться тела убитых, ржать издыхающие кони и пересмеиваться веселые мародеры. Но пока - никто не знает, как повернется дело.
"Ты за кого?" - спросила подруга
"Конечно, за наших!" - быстро ответила я.
И мы засмеялись. Обеим было ясно, что "наши" это не вонючие безграмотные фанатичные арагонцы, а умытые, просвещенные и толерантные мавры. Любители поэзии, тенистых двориков и ученых дискуссий.

Эх, много воды утекло с тех пор в фонтанах Альгамбры

Ваза из дворца

Со мной случилось необъяснимое. Чтобы было понятнее, я опишу это так:
Вечером в   мою квартиру позвонили. Я отперла - на лестничной площадке толпились грузчики. Они втащили в дверь, с трудом протиснувшись через нее, двухметровую малахитовую вазу из Эрмитажа. Сказали, что это мне за мои рассказы о поисках утраченного времени. Установили ее вместе с постаментом в гостиной на месте журнального столика. И ушли, не взяв даже по пяти шекелей чаевых
. А я осталась с вазой.
Ее форма, размеры, золоченные ручки, вес и красота абсолютно точно указывали на то, что грузчики ошиблись адресом. Они должны были доставить ее в Лувр. Или какому-нибудь Абрамовичу в его дворец. На худой конец это мог быть подарок от Российской Думы нашему Кнессету. Но в накладной указаны мое имя и адрес - маленький городок между Иерусалимом и Мертвым морем.
Ваза была прекрасна!
Я касалась пальцами ее сложных бронзовых ручек, трогала золоченные веночки у основания и в самой узкой части ножки, разглядывала узор, обходя ее кругом, встала на стул и все равно не смогла заглянуть внутрь. Как жить теперь? Хозяйка такого сокровища не может  в семь утра уходить на работу, а вечером жарить котлеты.
Сидя на диване я теперь не вижу телевизора. И можно ли смотреть  телевизор, когда посреди жизни высится ваза из дворца? И рассказывать об этом трудно - кто поверит? И промолчать невозможно...
Вот примерно такие обстоятельства. Только одна деталь - никакой вазы из дворца у меня, конечно, нет. А просто я получила ноябрьский номер Нового Мира, а в нем рецензия Губайловского на "Очень маленькие трагедии".
В Новом Мире, Карл!!

Прошло три дня. Я уже могу читать и другие тексты, а не только эту рецензию. Но как жить дальше - непонятно!

У нас в Испании

Над всей Испанией безоблачное небо. Под этим небом живут брюнетки с белыми лицами, алой помадой и твердой спиной, и  мужчины, которые, одень их как следует, были бы  благородными кабальеро или прелатами в золоченых ризах.  Звонкая латынь просвечивает в надписях над магазинами и конторами. Кастильским наречием переговариваются между собой жители Мадрида.
В каждой церкви, подняв голову, увидишь купол с голубоватыми, колеблющимися, уплывающими вверх фигурами Эль-Греко или скорбную мадонну Моралеса, или, хотя бы, веселых стражников Риберы, снимающих с креста исковерканное тело Андрея Первозванного. Изможденные богородицы разряжены в неописуемо пышные одежды с золотом и драгоценностями ослепительной яркости.
В музее скучновато - все картины знакомы с детства. Гуляешь по Прадо, как перелистываешь страницы потертого альбома издательства Артия - Прага. Всевозможные гранды, короли Фердинанды, Герцогиня Альба в черном и в белом, и вообще без всего.

По вечерам в ресторанах выступают танцовщики фламенко. Страсть, нестерпимая страсть в каждом пристукивании каблуков, в каждом изгибе длинных, немыслимо гибких и прекрасных пальцев. Так что хочется закрыть глаза пятилетней девочке в испанском  платье с оборками и туфельках на каблучках,  которую папа привел посмотреть  настоящее фламенко. Танцовщица высокая и налитая, обтянутая лоснящимся платьем, выглядит как породистая лошадь, вставшая на дыбы. Страсть искажает ее лицо. На нем гримаса страдания. Она забыла о публике - оглаживает и охлопывает свое большое тело. Ритм рождается в ней и несет ее по крошечной сцене. Она вздергивает юбки яростным движением, как будто хочет сесть на унитаз, обнажает слишком полные ноги в черных чулках, и все пятьдесят зрителей, задержав дыхание смотрят на безудержность ее влечения к поджарому мачо, не отводящему от нее взгляда. Ей дела нет, как она выглядит. Она опасна сейчас. Она может убить соперницу. И эта подлинность чувства поражает сильнее, чем невероятное мастерство ее чечетки.

Возвращаясь домой видишь сквозь безупречные витрины магазинов уходящие
в бесконечность ряды подвешенных к потолку одинаковых окороков. Зрелище величественное, как зеркальный зал королевского дворца. Знаменитый испанский хамон - только черная иберийская свинья годна для его приготовления. Тысячи, миллионы одинаковых черных свиней нужны испанцам. Каждый божий день в сотнях магазинов возобновляется запас одинаковых ног и еще никто и никогда не видел пробела в хамоновой цепи.

Когда мы собирались домой, два таксиста - оба похожие на матадоров в джинсах, оспаривали честь везти нас в аэропорт. Незабываемое воспоминание!

Дайте мне мантилью

На кипарисе шелкает соловей. Мягко журчит фонтан. Роза алая, как герб Ланкастеров, разливает ароматы над патио. Поднимается луна. Вокруг Гранада.
И кто, скажите, в состоянии все это описать, не впадая в невыносимую пошлость?

Tags:

Моление о чуде

Эту историю я то ли прочла в детстве, то ли выдумала сама. Она волнует и тревожит меня.

Отец Себастьян был приходским священником в маленьком городе в Андалусии. Он был еще молод, но жизнь его уже была расписана на десятки лет вперед. Прихожане любили его проповеди. Он был человеком образованным, но говорил просто и сердечно и ни с кем не был суров. Хотя сам падре был нередко печальным, он любил чужую веселость и легко прощал грехи, вызванные легкомыслием. К своему священническому сану отец Себастьян относился очень серьезно. Иногда его посещали сомнения и греховные желания. Тогда ему казалось, что он недостоин соединять двух отдельных людей в неразделимую пару, или отпускать от имени Бога тяжкие грехи. Но и другие священники были не лучше. Он не знал их тайных мыслей, однако поступки их были небезупречны и, тем не менее, они соборовали и венчали, крестили и отпевали. Себастьян всегда рассказывал об своей неуверенности на исповеди, и отец Эстебан, который знал его с детства, легко журил  за эти сомнения и, кажется, любил за них своего ученика и воспитанника еще больше.
Однажды ночью в дом священника постучались. Сеньора Луисия прислала соседского мальчика с просьбой немедленно прийти для соборования. Ее муж давно болел туберкулезом, и вот - он умирал. Отец Себастьян почти бегом взошел по крутому переулку, ведущему к дому Луисии и Педро Гонзаго. Ему было страшно. Весь приход знал, как сильно они любят друг друга. Что за слова может он подобрать для ее утешения? Как уговорить верить в милосердие Божье, когда Господь отнимает у нее человека, без которого жизнь ее лишена смысла и на многие годы будет наполнена одной болью?
Когда священник вошел, дон Педро Гонзаго был еще жив. Он хотел начать соборование, но Луисия упала перед ним на колени, цепко обхватила его ноги и, рыдая, стала умолять вернуть ей мужа. "Вы святой человек, - захлебываясь кричала она, - вы можете! Возложите на него руки и скажите то, что сказал Господь наш Иисус, воскрешая Лазаря! Я люблю его не меньше, чем сестры любили того." Отец Себастьян объяснял ей, что не способен, не умеет, не вправе - она не слышала...
Содрогаясь от ужаса, он понял, что не может противостоять ей и сейчас совершит святотатство, которое будет терзать его всю жизнь до последнего дня. Он кивнул, высвободился из ее рук, положил ладони на лоб умирающего и сказал: "Педро, встань и живи"
Больной открыл глаза, вытер рукавом пижамы смертный пот, выступивший на его лице и сказал буднично:"Так вы действительно святой? А я думал, Луисия преувеличивает". Он спустил ноги, нашарил под кроватью свои ночные туфли и встал. Себастьян почувствовал, что дурнота заливат его сердце, еще пару секунд он видел в тумане, как Педро шарит в буфете в поисках чего-нибудь вкусненького, потом потерял сознание и упал на ковер.
Дальше пошли ужасные дни. Отца Себастьяна вызвали в Севилью. В епископате почтительные чиновники расспрашивали его о детстве, интересовались, уважали ли соседки его матушку и в каком возрасте прошла конфирмация. Сам епископ несколько раз удостаивал своей беседой. И все, все спрашивали, считает ли он сам чудом исцеление сеньора Гонзаго. После возвращения из Севильи, отец Себастьян больше не ходил в свою церковь. Он оставался дома, занимался домашними делами, которые ужасно запустил: навёл порядок в сарае, построил беседку в саду, побелил стены и разбил грядки с цветами. Соседка, которая приходила стряпать, рассказала, что супруги Гонзаго открыто называют падре святым и, по слухам, ожидается приезд комиссии из Ватикана.
Когда комиссия из папской академии исследовала вопрос со всех сторон и отбыла в Рим, Себастьян уже покинул Испанию и работал в Мексике учителем испанского языка и литературы. Он прочёл в газете, что Папа в специальном письме признал чудом исцеление смертельно больного в Андалусии, и только пожал плечами.
В воскресенье учительница арифметики, тридцатилетняя вдова, симпатизирующая новому коллеге, предложила ему сходить вместе к мессе.
- Я  был бы рад, дорогая, сопровождать вас куда угодно, галантно ответил он, но в церковь я не хожу. Я не верю в бога.

О настоящем

Моя трехлетняя внучка знала, что у нее должен родиться братик. С ней об этом много говорили, готовились, купили для будущего ребенка кроватку и ванночку. Наконец, вернувшись из садика, она узнала, что мама с малышом уже дома.
Наша девочка была приятно возбуждена, ласкалась к маме, потом пошла посмотреть на младенца. Улыбалась, разглядывала его.
Внезапно мы услышали ее взвизг. Она кричала во весь голос:

- Смотрите, смотрите! Он живой, он настоящий! Он открыл глазки!!!
Разумеется, она и раньше верила взрослым И понимала, что,  ребенок не кукла. Он живой. Но не до такой же степени!!


Двенадцатилетняя племянница вернулась из Лондона. Она была в музее Гарри Поттера и привезла  показать мне Волшебную палочку Гермионы, которую купила в тамошнем магазине. Палочка была замечательная! В деревянном футляре с бархатным ложем внутри. Как положено, выточена из виноградной лозы, обвита побегами и, судя по тяжести, сердцевина сделана из сердечной жилы дракона. И дорогущая. Можно было за пределами музея в любом киоске купить палочку Гермионы втрое дешевле. "Но в киоске не настоящая" - авторитетно объяснила Рахель.

Как много смыслов и оттенков у слова "настоящий"!
Товарищ Троцкий - настоящий ленинец.
Да это же настоящий пир, госпожа Кокнар!
Настоящий мужчина это тот, кто почитает своих родителей, честно служит своей Родине и кормит свою семью.
У нее настоящая суммочка от Луи Витона
Все вздор, не правда ли?

Между нами говоря, мне никогда не угадать по вкусу, настоящий ли коньяк, не отличить на вид настоящий ролекс от самой грубой подделки и не определить настоящий оксфордский выговор.

Множество уровней подлинности соединяются и переплетаются в нашем понимании. Маленькие лебеди в Большом - настоящие. А в хореографическом кружке ткацкой фабрики - как настоящие. А гадкие утята, следующие в кильватере величественной неторопливой белой птицы, вообще никакие не маленькие лебеди.
А все-таки, как ни крути, как ни изощряйся в демагогии, а я преотлично знаю, кто из знакомых мне людей, настоящий ученый, кто настоящий писатель и кто настоящий мерзавец.

Аристократка

Марина Ароновна приходит на проверки каждые три месяца. Тогда, по молчаливому уговору, как бы я ни была занята, я поднимаюсь на этаж выше, где расположена наша поликлиника, захожу в кабинет доктора М. и перевожу их беседу. Каждый раз я гадаю, как она будет одета. Ее туалеты элегантны и сдержанны, как у герцогини в будний день. Цвет блузки в точности отражают туфельки на очень маленьком каблучке.  Юбка на два тона темнее манжет, безупречно посажена по фигуре и идеально отглажена. Прическа, украшения, часы, сумочка, немного косметики — розовая помада только чуть-чуть коснулась губ — все напоминает мне о фрейлинах нынешней английской королевы. Я думаю они говорят так же негромко, вежливо и твердо, как Марина Ароновна. Год назад она тяжело болела. Приехал ее сын с женой. Сын - знаменитый профессор из знаменитого европейского университета. А жена - милая покладистая женщина, привычная к несгибаемой безупречности свекрови.

Пока больная была в сознании, она еще раз ( по ее словам — последний) отказалась переехать в дом сына. Потом ей стало хуже, и около месяца она находилась в тех туманных краях из которых ворота святого Петра видны лучше, чем озабоченные лица  медсестер и врачей. Потом Марина Ароновна стала медленно поправляться, и сын уехал в свой университет.  При нашей следующей встрече, она сказала о нем: "Павлик такой непрактичный! Ничего не может сделать, как следует" Я только вздохнула: те, кто присуждали ему престижную премию по теоретической физике, думали иначе.
Через месяц уехала и невестка.

Марина Ароновна регулярно приходит на проверки. Врачу говорит, что чувствует себя хорошо. Легко ориентируется в ворохе медицинских документов, часть которых приносит на прием, а часть получает от врача. Ничего не переспрашивает. Аккуратно вкладывает каждую бумагу на свое место в изящный бювар. Улыбаясь благодарит доктора и выходит из кабинета. Я обычно провожаю ее до выхода из больничного корпуса. По дороге мы беседуем.

Я спрашиваю:

- Марина Ароновна, вам восемьдесят девять лет — отчего вы приходите одна, без сопровождения? Разве  социальные службы не должны  предоставить вам помощницу?
- Ну, конечно, у меня есть сиделка, - отвечает моя собеседница. Но, видите ли, ей за шестьдесят. Она старая больная женщина. У нее опухают ноги. Ей было бы тяжело ехать в такую даль. Она, знаете-ли, когда покупает продукты, звонит мне по телефону, чтобы я спустилась и помогла  нести сумку.

- Отчего же вы не поменяете ее? — изумляюсь я
- Я-то справлюсь, отвечает Марина Ароновна, а помощница моя к жизни не приспособлена, нездорова, ленива... надо же и ей как-то жить

Иерусалим горний

Иерусалим построили в Иудейских горах какие-то непонятные евусеи. Евреи отвоевали его, пользуясь разрешением и даже прямым указанием самой высокой инстанции. Евусеи не жалуются - они исчезли, канули в лету, как и большинство их сверстников. Этим, пожалуй, и началась европейская история, хотя дело было далековато от Европы. Евреи построили свой Иерусалим, возвели свой Храм и зажили там довольно беспокойно. То становились Великим государством, то малым. Иногда ссорились и воевали между собой, иногда попадались на зуб Ассирийцам или грекам. Вели себя спесиво. С империями не считались. Вавилон задевали бесконечно, пока Навуходоносор не вышел из терпения, спалил Храм - корень еврейского высокомерия и угнал лучшую часть  народа на реки Вавилонские. Там сидели они и плакали, вспоминая оставленный Иерусалим. Воевать стало невозможно и не с кем, и евреи занялись учением. Они изучали все подряд: медицину и историю, философию и грамматику, Тору и Вавилонскую юриспруденцию. Три поколения сделали из воинственных дикарей народ Книги, склонный к размышлению и углублению в суть предметов. Через семьдесят лет добродушный царь Кир позволил желающим вернуться в Иерусалим, к оставшимся там соплеменникам. Они отстроили свой Храм - не такой богатый и роскошный, но вполне настоящий. Они теперь были бедны и уважали ученых и ученье, но по-прежнему неугомонны и задиристы. Бунтовали и ссорились между собой, не повиновались римским властям и насмешничали над могучими. Кончилось тем, что и римляне потеряли терпение, сожгли Храм и разрушили Иерусалим. Причем не кое-как, а со всей основательностью. Пройдясь по городской земле плугом и посыпав ее солью. У них был немалый опыт. Великий Карфаген уничтожен  таким образом. А евреям, оставшимся в живых, было запрещено даже приближаться к тем местам. Они рассеялись по Европе, Африке и Азии, и стали учиться выживать. Семьдесят лет продолжалось запустение, и на месте Иерусалима римляне поставили свой город. Они были опытны и в этом деле. Основали Париж и Лондон, Милан и Турин, Будапешт и Берн. Элия Каритолина была городом живым и богатым, не хуже Лютеции или Лондиниума
В новом изгнании евреи обратились к деньгам. Они (мы) усовершенствовали торговлю, придумали банковское дело, открыли ссудные кассы, изобрели кредит, страхование жизни и тысячи деталей финансовой системы. Ученые и богачи - таким стал образ евреев. При всяком малограмотном средневековом короле, герцоге, принце, султане состоял врач-еврей, которому было доверено здоровье семьи, советник-еврей, который разбирался в политике и кредитор-еврей, который ссужал свои деньги на армию, строительство и дорогостоящие проказы властелина. И каждый - каждый - добывал какую-нибудь королевскую милость или султанский фирман в пользу соединения евреев с Иерусалимом. И каждый слал свои деньги в Израиль на его восстановление. Каждый учил своих сыновей языку царя Давида и Торе. Каждый соблюдал древний закон, ел только дозволенное и жил в таком месте, где мог с легкостью найти еще девятерых единоверцев, необходимых для миньяна. Много сотен лет на Пасху в любой семье провозглашали: "На следующий год в Иерусалиме!" А на каждой свадьбе разбивали стакан в память о разрушенном Храме и клялись в верности: "Если забуду тебя, Иерусалим, да отсохнет моя правая рука!"

На праздник мы с друзьями гуляли по Иерусалиму. Он шумит, кипит и болтает на древне-еврейском языке.
Торгует, трудится, смеется, учит Тору и охотно показывает гостям бережно хранимые остатки колонн Элии Капитолины. Города, некогда возведенного на этом месте мастерами Великой Римской империи, угасшей под собственными руинами полторы тысячи лет назад.
Друзья разглядывали синагогу "Хурва", которую построили триста лет назад, а разрушили двести лет назад. Потом снова отстроили, и снова разрушили. А в этом году опять восстановили, как ни в чем не бывало. По первоначальному проекту. Теперь-то ей стоять, пока жив Израиль.
Рассматривали золоченную Храмовую менору, которую восстановил на свои деньги некий, не вполне безупречный, Рабинович. Да простятся ему грехи, вместе со спесью, которая заставила поместить имя жертвователя на табличке за толстым пуленепробиваемым стеклом.
Так или иначе, забытое, разрушенное, утерянное, утраченное за века изгнания возвращается на свои места. Мы и сейчас на пасхальном седере говорим "На следующий год - в Иерусалиме" и добавляем в "Иерусалиме с отстроенным Храмом". Господь поглядывает на упрямцев и улыбаясь замечает: "Вы - народ жестоковыйный!"

Сказка о сказках

На золотом крыльце сидели
царь, царевич, король, королевич,
сапожник, портной...


В некотором царстве, нЕктаром текущем государстве, в лето не то в то, не то в это, жил был царь! Царь сидел на троне и выговаривал царевичу, а царевич стоял в углу и ревел в три ручья. Король скакал на игреневом коне и трубил в охотничий рог, а королевич его в это время пировал в захваченном замке и знать не знал, что в его кубок подлито приворотное зелье, и принужден он влюбиться в немолодую толстенькую хозяйку замка, одетую по прошлогодней моде и дурно причесанную неопытной камеристкой. А сапожник с портным день-деньской тачали сапоги да шили кафтаны для царских приближенных, сидя в душной мастерской. И только иногда, когда постельничий уезжал по какой-нибудь государственной надобности, они выходили посидеть на золотом крыльце, подышать свежим воздухом и, не выпуская своих иголок, поболтать и посплетничать.
Царевич был законченным двоечником. Так и не выучил названия столиц сопредельных стран и в какую сторону закручивается буравчик. И было бы его дело плохо, если бы умная Баба-бабариха не объяснила царю, что у царевича дислексия и синдром дефицита внимания. И обучать его надо предметно. То-есть возить по разным европейским столицам, где он запомнит названия важных городов по именам дворцов, в которых им окажут торжественные приемы. А правило буравчика - глядя, как откупоривают старинные вина. И дело пошло на лад. Свиту с собой взяли огромную. Ездили целый год и оказались, наконец, в Бургундии. Там они подзадержались, потому что правило буравчика в тех местах изучалось особенно наглядно. Свита вся перезнакомилась с королевским двором. И всем понравилась печальная толстушка - жена принца-наследника. К этому времени, приворотное зелье повыветрилось и принц жену совершенно разлюбил и откровенно ею пренебрегал.
Тогда ткачиха соткала ей самых модных и нежных тканей, повариха наготовила диетических блюд, от которых принцесса приятно исхудала, сапожник и портной нашили изящных нарядов и туфелек и вдовый царь влюбился в нее, как юнец. Вначале король возражал против сыновнего развода, но когда царь сообщил, что замка принцессиного ему даром не надо - куда ему замок в такой дали. У него и самого теремов не счесть, то дело сладилось. Царь женился на разведенной графине, а царевич выучился охоте, военному делу и разведению винограда. И оказался юношей путным и самостоятельным. Так что царь с царицей на него и нарадоваться не могли.
Тут они отправились в обратный путь и за три месяца
вернулись к себе домой.  Днем каждый занимался  своими важными делами, а вечером все выходили поболтать, сидя на золотом крыльце. Король с королевичем правда остались в Бургундии, но часто писали письма и обещали наведаться в гости, и посидеть с остальными. Так что золотое крыльцо пришлось на всякий случай расширить и укрепить.


Послесловие для филологов
Романы строят писатели. Работают годами, возводят стены, ставят колонны, полируют ниши, режут фриз и лепят капители. Купола, кровли, балюстрады, черепица - все в одиночку, до  последнего флюгера. Очень устают...
Стихи расцветают сами в подходящую погоду при полной луне под трели соловья. В маленьком палисадничке поэта. А он только поливает и наблюдает, как распускается бутон. И гадает, что из него получится - хризантема, лилия, или анемон. Всего только и делов срезать аккуратно  вовремя, и в сборник.
А сказки разбросаны повсюду. Их можно собирать, как светлячков. Кто оказался на правильной полянке - того и сказка. Главное не зевать и чтобы  лукошко было под рукой
У евреев все очень серьезно. Я имею в виду не таких безродных космополитов, как я, напитавшихся до отвала христианской культурой, лизнувших от буддизма, благожелательных к многорукому Шиве и даже свирепому Кетцалькоатлю уделяющих крупицу своей симпатии. Мы-то люди легкомысленные, склонные все на свете считать не абсолютным, находящие забавное во всяком сущем - от Принципа Гейзенберга и до кушетки доктора Шпильфогеля.
А я говорю о правильных еврейских евреях. Они тоже иногда шутят, но только словами. На деле никакой релятивизм не допустим.
Когда-то, блуждая в Синайской пустыне, Моисей решил кадровую проблему жреческого колена Левитов - все первенцы в израильских семьях отдавались в услужение жрецам. Уж очень много хлопот было связано с жертвоприношениями, тасканием Ковчега Завета и всякими мелкими заботами вокруг этих важных предметов.
Верите ли? И сегодня каждый правильный еврей выкупает своего первенца за деньги. Есть процедура. Надо только найти какого-нибудь левита - а их полным-полно, купить в магазине специальную ритуальную монету, сказать, что положено, выслушать ответ, благословить, что следует, немножко выпить и закусить - и все! Ребенок твой! Скиния канула в истории пару тысяч лет назад, о жертвоприношениях можно только мечтать - нет жертвенника. На его месте стоит мечеть Эль Акса. Но сказанного Моисеем никто не отменял. Просто для него придумали обходной маневр. Таких маненвров у нас сотни. Но! Никто не смеет придумывать свой. Все узаконено, истолковано, написано, заучено и должно быть исполнено. Вот, например: пост Йом Кипур. Святое дело. Испоняется с превеликим рвением. Однако, если человек голоден настолько, что лицо его исказилось, то ему дают вкусить пищи, так, чтобы глоток ее был "с маслину". Можно дать еды больному, если он просит об этом. Надо только прежде напомнить ему, что нынче Йом Кипур, и если он, зная об этом, попросит, ему следует дать, сколько он захочет. Кроме того, путник проходящий в Йом Кипур по пустыне полной змей, может надеть кожаную обувь. Что было бы чудовищным нарушением для любого другого. И великое множество подробностей, деталей, оттенков и нюансов, для каждого из которых есть законное установление.
Ясно, что повседневная жизнь регламентирована во всех тонкостях: как спать, с какой ноги вставать, где мыть руки после туалета, что и когда есть, какие благословения говорить, а какие ни в коем случае - все известно и ясно с детских лет.
Я однажды рассказывала об этом приятелю,
показывая ему кварталы Меа Шеарим. Друг мой с горячим интересом наблюдал за мельтешней бородатых мужчин в лапсердаках и меховах шапках и женщин в париках, длинных юбках и тяжелых башмаках, и слушал истории из их быта. Ему хотелось стать лучшим евреем, вернуться к жизни своих прадедушек, испить их тягот и радостей.
Я перешла к следующему разделу
- И исполнение супружеского долга тоже, конечно, дело не частное. Благочестивая женщина, совершившая в сумерках, как положено, обряд очищения после дней, когда до нее нельзя дотрагиваться, имеет полное законное право на любовь мужа. И если он не болен тяжело, то обязан совершить то, что называется красивым древним словом и не переводится цензурно на другие, более молодые языки. Не важно, размышляет ли он о Торе или о миловидной свояченице, поссорился ли  с женой, разваливается ли его бизнес, умирает отец, или сын женился на шиксе. Еврея редко спрашивают, чего ему хочется, но он почти всегда знает, что обязан.
Товарищ мой подумал, вздохнул и сказал, что, пожалуй,  еще не вполне готов вернуться к вере своих предков

Что написано пером

Один из моих внуков отличается удивительным упрямством. Даже для нынешней либеральной системы воспитания, когда детям разрешается все на свете. Нельзя только отстегивать ремень, которым они привязаны к своему креслицу в машине. А все остальное, в принципе, не страшно. Можно... Так вот и на их фоне  он - упрямец.
Поэтому шоколад в доме должен быть невидимым.
А я легкомысленно купила шоколадный творог и была намерена намазать ему на булочку. Он сказал, что булочка тут лишняя, он просто съест заманчивую шоколадного вида глянцевую субстанцию ложкой. Я ужаснулась. Мы долго пререкались, пока я не показала ему картинку на крышечке. Там была корова, которая ела булочку
с намазанным на нее содержимым баночки, держа ее правым передним копытом. Ребенок призадумался. Я развивала успех. Тыкала в картинку и говорила: "Ты видишь? Видишь??" Он со мной согласился. Поужинал, почистил зубы, и размышлял, укладываясь спать - "Это надо намазывать".
И что же его убедило?
Указание было написано. Не важно - клинописью на глиняной табличке, иероглифами на папирусе, готическими буквами на пергаменте, типографским шрифтом на бумаге или картинкой на крышечке упаковки с творогом. У нас есть инстинктивное, чуть ли не врожденное уважение к написаному тексту. А особенно к напечатанному.
Для интеллектуала имеет значение, где написано. Для него - одно дело информация из "Электродинамики сплошных сред" Ландау и Лифшица, а другое из "Краткого курса ВКПб" И.В.Сталина. Собственно, так они и стали интеллектуалами. Когда научились критиковать достоверность написанного. А рядовой человек напечатанное воспринимает как доказанное. Самим фактом типографского вмешательства. Написано в газете: "Британские ученые открыли, как можно приостановить старение". И читатель знает, что этот этап развития у человечества уже позади. Написано "пищевые добавки являются страшным ядом, отравляющим организм". И принято, как истина в последней инстанции. Складывая газету человек не обеспокоен мыслью: "Отчего это люди, питающиеся исключительно органическими кокосами и сорговыми лепешками, живут до сорока лет, а пожирающие гамбургеры с чипсами, запитые кока-колой, до восьмидесяти?" Не подлежит толкованию, ибо напечатано.
Написано: "Сара Натаниягу наняла на должности уборщиц поварих" и это сообщение важно и необходимо к усвоению как "Слушай, Израиль, господь Бог наш есть господь единый"
Не подумайте, ради Бога, что я знаю что-нибудь хорошее о пищевых добавках или об обслуживающем персонале семейства премьер-министра. Ничего не знаю и знать не желаю! Газет много лет не читаю и абсолютной истиной, не подлежащей никаким поправкам считаю только это:


В ночном саду под гроздью зреющего манго
Максимильян танцует то, что станет танго.
Тень возвращается подобьем бумеранга,
температура, как под мышкой, тридцать шесть.

Мелькает белая жилетная подкладка.
Мулатка тает от любви, как шоколадка,
в мужском объятии посапывая сладко.
Где надо - гладко, где надо - шерсть. 

Latest Month

April 2018
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Profile

ottikubo
Нелли
Powered by LiveJournal.com
Designed by Witold Riedel