Category: дети

Переписка сестер

                                Письмо из Дюссельдорфа в Майнц
Дорогая Ханна! Как давно мы с тобой не виделись! Как я хочу обнять тебя и выплакать свое горе не чернилами, а слезами. Мне писали,что Арон болен и понятно, что ты не можешь его оставить, чтобы навестить меня в Дюссельдорфе. И я не могу приехать к тебе даже на короткое время - Самсон тоже плохо себя чувствует. Он потерял покой, почти все наше состояние, и Гарри сводит его в могилу своим непослушанием.
Я знаю, ты любишь Гарри больше, чем Шарлотту, Густава и Максимилиана. Едва ли не больше, чем своих собственных детей. Когда они были маленькими, ты всегда защищала его и смягчала нашу строгость своим смехом и лаской. А  если скверный мальчишка, исчерпав наше терпение, стоял в углу, то уж наверно жевал пастилу, тайком полученную из твоих рук.
Collapse )

Трофейные игрушки

В детстве у меня были совершенно сказочные ёлочные игрушки. Некоторые из них были большие, как будто ёлка должна была быть выше папы. Очень яркие и звонкие. Я всегда знала, что такие необыкновенные игрушки - их не было у других детей - называются "немецкие". Лет с четырех я уже понимала, что это значит - сделанные не у нас, в Советском Союзе, а где-то далеко, в другом месте. Перед школой я осознала, что немецкие это сделанные в Германии. Германию все - и дети, и взрослые, и евреи, и остальные люди дружно ненавидели. У каждого были свои основания. Мне еще в детстве рассказали, что мою бабушку немцы закопали живой вместе с тысячами других еврейских стариков и детей, и ров еще долго дышал, пока земля, покрывшая их успокоилась. Впоследствии я узнала, что их расстреляли перед тем, как закапывать, но ведь на самом деле никто не знает, умерла ли моя бабушка от пули, или задохнулась под землей. Но даже если ей повезло и она умерла сверху...Так что ненависть к немцам была крепка не от фильмов и пропаганды, а от своих, в каждой семье личных причин. Но, конечно и фильмы, и детские игры в которых мальчишки орали "Хенде хох" и "шнелл", и стихи вроде
"Ты каждый день ложась в постель
Смотри во тьму окна
И думай, что метет метель
И что идет война".
     Войны уже не было десять лет, но стихи эти оставались с нами. Я любила их не  меньше, чем "Мой веселый звонкий мяч" и они легли в основу моей души. Как и альбом соседки тети Даши, куда были вклеены вырезки из газет военного времени с карикатурами на драпающих немцев, и стишками "Юный фриц, любимец мамин в класс идет сдавать экзамен" Там Фриц ужасно ответивший на ужасные вопросы удостаивается похвалы. Стихи кончаются словами: "Рада мама, счастлив папа, Фрица приняли в гестапо". В толстой бархатной книге было много стишков и картинок и я листала этот альбом десятки раз.
     На очередной новый год, наряжая ёлку, я в первый раз разобрала в словах взрослых, что игрушки эти "трофейные". Иногда говорили, что их привез с войны дед, а иногда, что они получены "В счет репараций". Тогда это были только звуки. Новые красивые слова.
     А теперь, через семьдесят лет после войны я представляю берлинских детей сорок шестого года. Полуголодных и плохо одетых, живущих в домах без стекол и отопления. Без электричества и надежной крыши. Чьи отцы  убиты или находились в плену, а матери изнасилованы и измучены безнадежностью. И в рождество они не украшают ничего, потому что мародер постучал кулаком в дверь, спокойно вынес из дома картонную коробку с игрушками и продал моему деду за водку, полушубок убитого товарища или несколько дней отпуска, которые позволят ему ограбить еще несколько домов. Или (если это было "в счет репараций"), конфискации производились более упорядочено. Дома фашистов обыскивали и из них изымали все стоящее специальные команды.
Мельницы истории мелют медленно и омерзительно!
У меня такое чувство, что в мое сердце стучит не только пепел Клааса, но и пепел герцога Альба.
Я не могу этого выносить...

Оранжевый абажур

Я была маленькой девочкой. Носила чулки "в резиночку". Бант, завязанный из неширокой атласной ленты. Одно слово, что бант, а так - вялая тряпочка, лежащая на голове. Любила мороженое и "раковую шейку". Рисовала в детском саду Спасскую башню и мавзолей. На мавзолее писала "Ленин Сталин". Буква С иногда смотрела влево.
Теперь мучительно ищу - отчего тот ребенок, это я. Что у нас общего? Ни единой клеточки того тела не сохранилось во мне. Глаза были зеленые, а теперь - так, зеленоватые... И имя, хоть и похоже на то, что было у меня, но пишется другими буквами, на другом языке. И душа любила непонятное теперь и боялась всякого, чего не могу представить.
Мама с папой иногда по вечерам брали меня с собой в кино. Мы шли пешком, конечно. Во мне было около метра росту. И прямо вровень со мной на тротуар выходили освещенные окна полуподвалов, в которых жило тогда большинство тбилисского населения. Не знаю отчего, окна не были  занавешены. Может быть от бедности или равнодушия. Или свет проникал через тонкие занавески, когда на улице было совсем темно.  Мне было строго запрещено заглядывать внутрь. Я и сама знала, что это нехорошо. Но ведь направление взгляда и взрослому трудно контролировать. Я не могла удержаться и не взглянуть краешком глаза в жизнь других людей - в каждой комнате кровать, буфет, стол, и над столом  лампа. Иногда был виден неожиданный кульман или пианино. Швейная машинка или детская кроватка с веревочной сеткой. Я ужасно не любила и боялась одинокую стеклянную лампочку на витом электрическом проводе. Но когда на ней был оранжевый абажур с бахромой, через который ярко и утешительно проходил ровный свет уюта и благополучия - мне становилось хорошо на душе
. И у нас был такой. И у наших соседей. И теперь это чувство так же понятно мне, как в пять лет. Я увидела такой абажур в музее истории Амстердама и - верите ли - заплакала! Значит, я та же самая. А в Чикаго в знаменитом музее я видела выставку интерьеров - сотни. Теперь кажется, что там были сотни. Каждый из которых представлял кукольный домик без потолка и передней стенки. И я разглядывала их, не стесняясь во все глаза. Нашелся уголок души, что все еще любит смотреть, как живут другие. Какие у них безделушки, чисто ли выметены полы и что отражается в зеркале трельяжа. Это я - Нелли. Не так уж сильно изменилась.
На днях была в скверике, где стоит странноватая кривоватая железная лошадь.  Я была счастлива в этом месте много  лет назад. И сейчас поглядела на лошадь, потрогала ее рукой и почувствовала всей душой, как хорошо мне было тогда и как больно теперь. Лошадь та же, и я та же. Всякие изменения тела все еще нанизаны на один стержень. Памяти, конечно, но не только. Узнавания своих чувств. Отклика моей нынешней души на ушедшие ощущения прошлого.

У меня есть приятель - выдающийся человек. Он регулярно пишет всякие философические тексты, вызывающие у меня раздражение бесплодными рассуждениями на невнятные темы. А вот сегодня и я. Ну, не так, как он, конечно! Без употребления слов, точный смысл которых никому не ведом. А все же...
Меняюсь с годами... Позволяю себе то, что самой казалось смешно и выспренно...

Авраам родил Исаака

Израильские школьники в массе своей дружелюбная, хоть и наглая ребятня. Настроение хорошее. Над учебниками не чахнут, но приучены цветочков в лесу не рвать и мусор разделять по разным контейнерам. Лишние знания их не обременяют. В государственных секулярных школах они, хоть и изучают ТАНАХ, но, скорее, как вид литературы. Однако в год, когда мальчикам должно исполниться тринадцать - возраст совершеннолетия - в программе есть предмет под названием "Бар-мицва".
Бармицва - один из главных праздников в жизни каждого мужчины. В этот день у всех - у религиозных,
у скептиков и у атеистов - мальчик в синагоге восходит к Торе и читает публично главу из священного свитка. Готовиться к этому начинают задолго. Берут частные уроки, волнуются, тренируются, а потом выходят и читают перед всей синагогой, как получится. А вечером, конечно, зал торжеств, триста человек гостей, развлекательная программа и подарки - кто чего придумает. Можно и деньгами.
И, разумеется, школа идет в ногу с жизнью. На этом уроке детям объясняют, что это за штука такая - библия, и про что там написано. Приходит в класс религиозная учительница в шляпке или учитель в кипе и рассказывает вольным восьмиклассникам, что еврей обязан выполнять шестьсот тринадцать заповедей, что в субботу не следует ездить на машине, включать компьютер и даже писать карандашом; что надо разделять мясную и молочную пищу, что есть дни постов, когда нельзя ни есть, ни пить, ни мыться, ни даже мазаться кремом от солнца и еще много-много всякого другого. Ведь ребенок безгрешен - для него нет заповедей. Он, как Адам в райском саду, пока его не предупредили об яблоке. А взрослый - тот, кто имеет обязательства. Для него писана Тора, ему и отвечать за свои провинности. И на этих уроках дети из не религиозных семей впервые задумываются о Боге. На таком уроке знакомая мне девочка сказала: "Я верю в бога. Он, конечно, существует! Но я не согласна с ним в некоторых вопросах".
Вот, собственно, для этого высказывания и затеяно все предисловие.
И я! И я тоже не согласна с тем, как Бог предлагает нам плодиться и размножаться. Ну, рожать в муках - это ладно. Об этом хоть предупредили.
А все остальное...
Заманки детской эротики, стыдобище первого понятия о сексе - никто не способен поверить  сразу, что любовь связана с трусами и с тем, что под ними; ужасы первых менструаций, нечистота, липкость, дурной запах, боли, вечный страх, что мальчики догадаются.
Впереди первое соитие с обязательной брутальностью. Иначе просто не получится! Опять боль и кровь, и сомнение - это вот оно и есть???
Потом беременность с тошнотой и внезапными рвотами, с отвращением к запахам, с обмороками и постоянной сонливостью. И это только начало. Пока еще пропорции не нарушены и внешне женщина похожа на себя. Еще несколько месяцев и она станет неповоротлива, ноги не влезут в туфли, не говоря уж о том, что плоть не влезет ни в какие старые одежды. Телу не хватает железа, гемоглобин падает. И вот, на важнейшем в жизни экзамене молодая врач или адвокат не понимает, отчего она не может найти ответ на вопрос, который был раньше совершенно понятен и досконально знаком. Мозг не знает, что ему
не хватает кислорода, что жидкая кровь не оставляет свободной возможности размышлять, сопоставлять, вспоминать. Что все ресурсы направлены в матку. Режим благоприятствования обеспечен тому, кто там живет. И доктор сейчас не совсем специалист, а больше живородящая самка. С толстым носом, отечным лицом и несообразными плоскими ступнями. А дальше роды, со всеми подробностями, о которых умолчу, ибо они уже описаны в страшном напутствии "Рожать будешь в муках!"
Ну вот! А я со всем этим не согласна. Можно бы придумать что-нибудь более простое и естественное. Почковаться, что ли? Или как кенгуру
Кстати, вспомнила старый  анекдот:
Жена рожает - муж мечется в приемном покое, как тигр в клетке. Поминутно оттирает пот, умоляет нянечек, хватается за сердце. Наконец, все благополучно кончается. Ему сообщают: - "У вас дочь". Он совершенно счастлив. Со слезами на глазах говорит :"Слава Богу! А я боялся, что родится мальчик. И ему придется пережить все то, что сейчас пережил я"

Коробочка монпансье

Отцы ели кислый виноград,
а оскомина на зубах у детей.
Ихезкиель

Нельзя сказать, что в детстве нам не хватало сладкого. Бабушка пекла пироги с фруктами или с повидлом. На Новый год во всех домах делались гозинаки  В кондитерской на углу Кирочной продавалась када.  А в магазине "Бакалея-гастрономия" дошкольникам покупали подушечки. Кроме того, гости приносили детям нугу с орехами, и очень часто кто-нибудь одаривал горстью мятных конфет в бумажках или даже барбарисок.
Но хотелось монпансье. Это было маленькое состояние. Сама коробочка уже представляла собой имущество. В ней можно было что-нибудь хранить - например фантики от шоколадных конфет, а особенно фольгу, в которую они были завернуты под фантиками. Ее старательно (неизвестно с какой целью) разравнивали ногтем среднего пальца, множество раз выглаживая на столе. Потом... что делать с ней потом было непонятно. Коробочка из-под монпансье была идеальным решением. Но я начала с конца. Вначале коробочка была закрыта
. Ее нужно было рассмотреть со всех сторон: на крышке была красивая картинка. Однажды даже символ Фестиваля. Цветочек с разноцветными лепестками. Прелесть! На донышке тоже было написано интересное. Например, про сказочную Бабаевскую фабрику. Я уже была большая, умела читать и ни в каких бабаек не верила, тем занимательнее было свидетельство, что кое-какие конфетные бабайки все же существуют. Потом коробочку открывал кто-нибудь из взрослых. Внутри было разноцветное сокровище. Лепешечки разной формы и размера, обсыпанные сахаром. Сиреневые, зеленые, алые и желтенькие. Полупрозрачные и заманчивые. Выбор за мной! Можно начать со сладкой красненькой, или кисленькой желтой. Посасывать ее переворачивая во рту и касаясь зубами то плоского, то острого края. Потом, не удержавшись вынуть изо рта грязными пальчиками и посмотреть сквозь нее на солнце. Снова сунуть в рот и долго облизывать ликие пальцы сладким языком, что не делало их ни чище, ни менее липкими. А в коробочке еще много разного и чем меньше остается, тем лучше и звонче она гремит, если потряхивать ее в такт какой-нибудь мелодии, или просто так, из озорства.
Потом я стала взрослой и монпансье исчезли из моей жизни. И все хотелось объяснить внукам, что это была за радость - да где уж мне! Я и слов-то таких не знаю на иврите, а они на русском. Пока я не увидела в магазине коробочку. Круглую, жестянную, а на крышке клубничка с двумя листиками. Я конечно принесла ее своей маленькой внучке. Внутри оказались совершенно одинаковые синие таблетки размером с пуговицу от пальто и толщиной с полсантиметра. .. Вместо восхитительного разнообразия - казенный порядок. Что-то вроде полупрозрачных шашек. Моя девочка смотрела на них без воодушевления, но все же, поддавшись моим поощрениям, сунула одну в рот. Что-то отвлекло ее в этот момент, она сделала глотательное движение и отвратительная стеклянная блямба неудержимо проскользнула внутрь.
Это было ужасно! Больно и страшно. И бесконечно долго... Может быть, около часу прошло, пока эта дрянь растворилась и утихли острая боль и спазмы. И еще час, пока мы все немного успокоились и убедились что малышка может глотать, что слезки просохли и с нашей жизнью не случилось ничего ужасного. Еще через час моя маленькая мисс деликатность сказала мне: "Наверное, эти конфеты были хорошие, просто я не умела их правильно сосать"
Я осталась ночевать у них. Руки уже не тряслись, но за руль садиться все же не стоило. Лежала на узкой кровати в кабинете у моей дочери и думала, что, может, не надо Пушкина, свекольника и маленькой елочки, которой холодно зимой... Моцарта, балета и кубика Рубика... Может, оставить им те радости, которые нравятся им самим...
Ничего мне не помогло. Инстинкт сильнее логики. Утро мы начали с Мухи-Цекотухи. Я читала, как будто в первый раз: "зубы острые в самое сердце вонзает и кровь из нее выпивает". Ужас! Почище тех гадких леденцов

Обморок

Когда-то я была очень чувствительна к словам. Нецензурные выражения  были для меня так невыносимы, что я их просто не слышала. Леву это ужасно забавляло. У меня всегда был прекрасный слух и мы по дороге в кино, или еще куда, любили обсуждать беседы русскоязычных прохожих, додумывать, о чем они говорят и куда идут.  Иногда Лева внезапно останавливался, разворачивал меня, крепко держа за обе руки, лицом к себе и спрашивал: "Ну, что он сейчас сказал?" Я охотно и дословно отвечала: " Она... меня за дурака держит!"
- А между "она" и "меня" - ничего не было?, - допытывался Лева
- Ничего... Только короткая пауза..., - и Лева смеялся.
Самое занятное, что подсознание мое должно было знать все слова, которых я "не слышала". Иначе, как сочетание непонятных звуков, я бы их пересказала.
Со временем, я стала слышать некоторые, наиболее часто употребляемые пьяными, русские слова, но смущалась и краснела. В Грузии женщины были избавлены от прямой лексической агрессии мужчин, но мои продвинутые сверстницы, в женской компании могли ввернуть неподобающее словцо. И я понемногу примирялась.
Через несколько лет после замужества, когда нашему сыну было четыре года, мы поехали в отпуск в Ессентуки. Ибо в те времена минеральные воды распрекраснейшим
образом лечили те самые болезни желудка, на которые сейчас они не оказывают ни малейшего влияния. Впрочем - кто знает - может в России и теперь язву желудка можно вылечить, употребляя теплый Ессентуки-17, ровно за 30 минут до протертого супа и паровых котлет.
Поиски жилья в сопровождении хнычущего усталого ребенка и двух чемоданов без всяких колесиков, вошли в копилку моих страшных воспоминаний. Нам отказывали раз за разом - маленький ребенок был помехой. Поэтому мы поселились в первой же комнате, где нас троих согласились приютить. Свет в эту комнату проникал через пристроенную лоджию. В которой жили хозяева. Которые входили в нее через нашу комнату. Отчего наша частная жизнь отчасти утратила свою интимность. Но и хозяева не могли полностью уединиться. Они, конечно, занавесили стекла, отделяющие их от нас, отчего у нас стало темно, как в пещере. Но не могли перекрыть потоки звуков, которые свободно перетекали через стеклянную преграду. Причем звуки которые шли от нас к ним, состояли в основном из шиканья, пытающегося утишить звонкий голос нашего мальчика. А то, что шло от них к нам  - состояло из бульканья - они все четверо, включая балбеса - подростка и тринадцатилетнюю дочь, ежедневно пили водку. И брани на самых визгливых тонах. И в самых неожиданных выражениях. Сын не понимал ни слова и не обращал на шум из хозяйской лоджии никакого внимания. Набегавшись за день в парке, он засыпал вечером под аккомпанемент скандала лучше, чем у себя дома в тихой спальне после задушевной сказки. Я понимала и смирялась. А Лева даже иногда находил в их речах особенные перлы, которые шепотом повторял, смакуя.
Проблемы с жильем, едой и минеральной водой были улажены. Туалет находился во дворе и тоже представлялся приемлемым.
Но мыться было решительно негде! Утром ополоснуть лицо и почистить зубы можно было на кухне. Но душа не было нигде! То-есть абсолютно нигде. Городская баня была закрыта на ремонт. В санатории и грязелечебницу без курсовки нечего было и соваться. Дома можно было искупать в хозяйском тазике ребенка. Но как жить взрослым??
И тут выяснилось, что в старой гостиннице, совсем близко от нас есть душевые, в которые можно взять номерок. Каких-нибудь четыре дня подождать мне и всего один  день Леве - и пожалуйста! Горячая вода, раздевалка... Берешь с собой мыло, мочалку и никаких ограничений по времени. Лева с ребенком ждали меня в фойе. Я вышла вместе с полной добродушной женщиной, которая мылась рядом. Она повернулась ко мне и ласково, не понижая голоса сказала: "Ну, слава Богу! П**у помыла - и хорошо!"
И я упала в обморок

Маленькие дети - спать не дают

Большие дети - сам не уснешь!  Но это так, к слову. Сейчас пишу о маленьких. Мои сверстницы помнят, что означало быть мамой грудного младенца до эпохи одноразовых предметов. Правду сказать, человечество растило своих младенцев несколько сот тысяч лет, пользуясь примерно одними и теми же аксессуарами - кусками тряпок, в которые оно этих младенцев заворачивало. Тряпки эти стирали и сушили - будь они сделаны из подола старой материнской юбки, из нескольких сщитых вместе кроличьих шкурок или из китайского шелка, отороченного валансьенскими кружевами. Наше поколение было последним в длиннейшем ряду предков, которое заворачивало младенцев в тонкую пеленку, а потом туго запеленывало его во фланелевую и, если надо, то и в шерсятное одеяльце. Однако даже самый милый и аккуратно запеленутый младенец через час требовал, чтобы его развернули, помыли, присыпали и завернули снова в чистое. Это чистое должно было лежать стопочками, уже постираное и вываренное для белизны; высушенное и проглаженное с обеих сторон.
Маленькое отступление: в те времена, если ребенок постарше, находясь вне дома, протягивал вам липкую ладошку, вы, помявшись секунду, совали ее себе в рот, после чего вытирали платком и считали ручку чистой.
Одна только стирка и развешивание пеленок отнимала большую часть суток, а в сырое время года, стопка сухих пеленок убывала гораздо быстрей чем пополнялась и вы в тоске начинали развешивать их в комнате, поддувать вентилятором и совершенно безуспешно сушить утюгом. А ведь мы как и нынешние мамы, должны были кормить своих сосунков столько времени, сколько те желали кормиться, а потом еще успевать выпить такое количество чаю с молоком, которое, по мнению наших мам, было необходимо для нашего успешного млекопитания. Я уж не говорю о прикорме, который требовал многочасового варения овощей с последующим протиранием их через волосяное сито. По правде говоря, с ситом у меня проблем не бывало, потому что вода успевала выкипеть раньше, чем я появлялась на кухне и только клубы черного дыма напоминали мне об оставленной на плите кастрюльке, которую по тем бедным временам следовало теперь любой ценой отскоблить от привареной к ней морковки, чтобы проделать такой же малоуспешный трюк назавтра с утра.
Микробы в те далекие времена были, вероятно, намного злее чем сейчас. Поэтому младенцев до месячного возраста следовало купать только в кипяченной воде. Ясно и ежу, что для получения теплой кипяченной воды следовало с утра вскипятить ведро и оставить его остывать, а ближе к купанию вскипятить второе. Манипулируя двумя этими ведрами мы наполняли ванночку водой правильной температуры, в которой не плавало ни одного микроба, могущего покуситься на нашего первенца. Нечего и говорить, что воспитание второго ребенка было намного проще. Короче говоря - мамам доставалось. Сказать, что мы были вечно усталыми - было бы грубым преуменьшением истины. Поэтому никого не удивит следующая история.
Я проснулась ночью в темной комнате на диване. Рядом лежал мужчина. Я не испугалась - подсознание не било тревогу. Но вялое любопытство заставило меня дотронутся до него пальцем, а когда он открыл глаза спросить : "Ты кто?" мужчина сфокусировал на мне взгляд - его явно не стоило бояться, наоборот, это он ужасно боялся, мне даже хотелось его успокоить, но я решила прояснить ситуацию.

Он ответил : " Я Лева - твой муж!"
"Хорошо, - сказала я,- а я кто?"

Лева начал мне рассказывать - я его не очень слушала - было не интересно.
Возле дивана стояла детская коляска. Кто в ней лежит мне не было видно, но я знала, что там мой детеныш.

"Этого я знаю" - сказала я Леве, чтобы хоть чуть-чуть его утешить.
Через несколько минут я заснула и, поскольку остаток ночи к ребенку вставал Лева, которому было не до сна, я проснулась утром вполне выспавшаяся и абсолютно адекватная.
История эта однако призвела на Леву и остальную родню, которая многократно выслушала ее в левином драматическом пересказе, огромное впечатление. Мамина подруга тета Эта, которая была и сама отличным врачом - невропатологом обещала показать меня своему профессору - знаменитому специалисту по проблемам головного мозга. Я ждала в коридоре. Профессор завершил обход, сопровождаемый огромной свитой, в которую входили все врачи, начиная от студента-практиканта и заканчивая доцентом Цхварадзе - заместителем самого профессора. Тетя Эта показала на меня и профессор величественным кивком велел мне зайти в ординаторскую, куда втянулся и сопровождающий его шлейф. Меня осмотрели несколько молодых врачей под бдительным оком хозяина. Вопросы задавал сам профессор. Среди прочего он спросил, есть ли в семье  слабоумные?
"Что вы - ужаснулась тетя Эта - у нее брат кандидат наук!"
"Не имеет значения - медленно и раздельно проговорило светило, обводя свою братию тяжелым взглядом.- Я знавал кандидатов наук - дебилов!"
"Нет-нет, он не дебил - поспешно ответила тетя Эта.- Он талантливый молодой ученый."
И меня признали здоровой.

Любование кленами на горе Окай

   

Справа изящные дамы с детьми и слугами. Кажется, полюбовавшись намерены перекусить. Вроде даже закуски хранятся теплыми на жаровнях.
Слева самураи в штатском наслаждаются чистым воздухом, осенней листвой, стаей цапель, летящих на юг и подогретым сакэ. Один даже танцует - не поймешь их, японцев. В черных одеждах и со слугой, наверное, чиновники. На мосту любители слушают курлыканье журавлей и в наплыве чувств кто-то играет, скажем, на флейте - сякухати.
Неподалеку виден храм, где все они проведут ночь. Шестнадцатый век


[Spoiler (click to open)]
В Европе в это время любовались природой так