Category: медицина

Одна неделя

  Страшная штука - мигрень. У моей младшей сестры бывают приступы. Я учился в девятом, а она в седьмом. Однажды ко мне прямо во время урока в класс пришла ее учительница по-английскому и сказала, чтобы я взял Мирру и отвел домой. Я удивился и испугался. И мой учитель математики удивился и сказал: "Как это - домой?! У нас урок, вроде..."
- Эдуард Маркович! - сказала англичанка, - у девочки приступ мигрени. Не дай бог никому! Они близко живут, он ее отведет и уложит в темной комнате, и маму вызовет с работы. Уж вы мне поверьте - никак нельзя ей ни в классе, ни в медпункте.
     Математик махнул рукой, а я запихал все в портфель и помчался этажом выше за сестрой. Еле-еле дотащил ее до дома. Она, кроме того, что ходила с трудом,  почти все слова позабыла, от боли, что ли. Только руками что-то показывала. Ужас! Страшно вспомнить! У нее и сейчас головные боли бывают невыносимые... А все же головная боль, вещь хоть и мучительная, но благородная...
Collapse )

Клаустрофобия

Жуткая штука клаустрофобия. И посочувствовать ей трудно - кажется обыкновенной придурью. Я же езжу в лифте - значит и ты можешь! Но на самом деле это настоящая мука. Люди боятся даже не тесного помещения, а своего ужаса перед ним. В тяжелых случаях совершенно неспособны оставаться в довольно узком цилиндре КТ. И уж тем более во время облучения, когда на лицо надета тесная сетчатая маска, прикрепленная к столу, на котором лежит пациент. Она специально так сделана, чтобы нельзя было сдвинуться. А это как раз то, чего они выносить не могут. В легких случаях мы просто стараемся все закончить побыстрее. Делаем сознательно программу облучения покороче - жертвуем совершенством, лишь бы закончить за пять минут. И все время говорим с пациентом по внутренней связи, не умолкая. И ему, и мне нужно мужество, чтобы вытерпеть эти пять минут. Потом я забегаю в комнату и освобождаю его на волю. Он лежит мокрый от пота и тяжело дышит. И сердце колотится, как после стометровки. Но так бывает, когда пациент твердый, смелый человек с легкой клаустрофобией.
     А вчера пришел натуральный псих! Капризный, нервный, крикливый. Начал с того, что его клаустрофобия не такая, как у других. Ему нужен общий наркоз - иначе он вообще не может сделать даже простой рентген. Он весь такой особенный! "Ты,- говорит он мне, - таких, как я никогда не видел"
- Не волнуйся, - отвечаю, - мы уже вызвали анестезиолога. Заказали еще на прошлой неделе. Я говорил с их отделением полчаса назад. Они вечно задерживаются. Их всегда не хватает. Так что ты подожди.
     Он мечется по залу ожидания и все порывается напомнить о себе, о том, что очередь его давно подошла и о том, что у него спина болит, и чтобы мы не забывали, какой он особенный. И все правда - и спина болит, и очередь уже прошла, и жалко его ужасно, и надоел до смерти.
     Наконец, является молоденький врач со своей тележкой, мониторами, системой реанимации и прочими прибамбасами. Укладываем мы нашего больного. Врач вводит  ему в вену иглу, подсоединяет систему наблюдения за жизнедеятельностью - наркоз дело нешуточное. Даже такой легкий, который он собирается сделать. Чтобы притупить чувства, но не отключить сознание полностью. Мало ли что может произойти от погружения в искусственный полусон... Наконец подключил пакет с лекарствами, больной замолчал, расслабился, задремал, и я смог надеть на него маску. Мы вдвоем с напарником точнехонько его ориентировали, закрыли за собой тяжелую автоматическую дверь и пошли к себе в наружную комнату, откуда и даем лечение. Анастезиолог уткнулся в свой телефон. Прошло минут пять, мы уже скорректировали позицию, готовы начать облучение, и я ему деликатно говорю :"Послушай, я тебе не закрываю обзор? Тебе виден монитор с кардиограммой?" Он говорит :"Не беспокойся, все в порядке!" и продолжает писать в телефоне. Лечение идет - а врач на экран даже не косится. Я ужасно разозлился. "Что ты такой уверенный?, - говорю. - Хоть бы взглянул! Мало ли как он среагирует на наркоз? Это же твоя ответственность!! Ваше поколение ничего не боится и ни за что отвечать не хочет!"
     Он на секунду оторвался от телефона, посмотрел на меня и отвечает неожиданно дружелюбно: "Я свое дело знаю. Ему наркоз не повредит. Работай спокойно. Больной ведь не двигается?"
- Нет, - отвечаю,- лежит замечательно, но ты-то не боишься? Вдруг выдаст какое-нибудь осложнение? Мало ли?
- Не будет осложнений, - отвечает этот парень. - Я ему и лекарства никакого не ввел. Только соленую водичку в вену для понта. Ему не наркоз нужен, а анастезиолог. Вот он я! От меня осложнений не бывает.
Закончили мы, зашли внутрь, сняли с него маску, вынули иглу из вены, и я спрашиваю: "Тебе, наверно, еще надо полежать? Сколько времени, пока придешь в себя?"
А тот отвечает: "Нет, я не такой, как другие. У меня наркоз отходит моментально. Прямо сейчас могу идти!"
И ушли оба.

RIP

Павлик открыл дверь. Она противно заскрипела. Вообще-то тяжелая дверь была подвешена на надежных петлях, сделанных из отличной стали и добровольно скрипеть не стала бы. Но Павлик был перфекционист. Когда он строил склеп, то материалы выбирал наилучшие, не смущаясь затратами. А когда стал привидением, то предпочел затхлое подземелье, развевающиеся белые гробовые пелены и скрипучие двери. Хотя, разумеется, в склепе был свежий воздух и похоронили Павлика  отнюдь не в саване, а в костюме от Армани, накрахмаленной сорочке и при дорогом шелковом галстуке.Collapse )

О естественном

Покупатель:
— Это генномодифицированная морковь?
Продавец:
— Нет, а почему вы спрашиваете?
Морковь:
— Да, почему вы спрашиваете?

Совсем недавно читала рассказ умной женщины о том, как к ней приставал агент косметической фирмы, уговаривая купить крем, который омолодит ее кожу. Она ответила ему, что не употребляет косметики и не хочет в пятьдесят выглядеть тридцатилетней. Она предпочитает быть естественной. Готова стареть рядом с любимым и тоже стареющим мужем. Считает, что моршинки нисколько не ухудшат отношение к ней окружающих. И что каждому возрасту приличествуют его внешние признаки. Живо приняв ее позицию, я даже мысленно прибавила, что старушка, стремящаяся выглядеть много моложе так же непристойна, как семилетняя девочка в макияже, одетая как двадцатилетняя.
     Сидя в очереди в парикмахерской и будучи свободной от других забот, я стала размышлять на эту тему и поймала себя на некотором лицемерии. Что значит "выглядеть на пятьдесят"?
     Представьте себе пятидесятилетнюю крестьянку восемнадцатого века. Представили? Ее руки, ногти, несколько оставшихся зубов, осанку, волосы (не забудьте, что они не только седые, грязные и всклокоченные, но и кишат вшами и блохами). Возможно это опрятная женщина в чепце и чистом переднике, но за пятьдесят лет тяжелой физической работы под солнцем без ежедневного душа, кальция, витаминов, кремов, лосьонов, шампуней, кондиционеров и стоматологов её кожа,
волосы, ногти, зубы, мышцы и кости совершенно исчерпали свой ресурс. Природа проектировала нас только на тот период пока мы способны размножаться - лет до сорока. Дальше - мы балласт, и поскольку самцам незачем тратить на нас свое семя, наша естественная гендерная привлекательность падает до нуля. В естественных условиях, к пятидесяти мы были бы близки к смерти от инфекции, которой не противостоит пониженный иммунитет, либо от инсульта. Либо перелом, вызванный нелеченным остеопорозом за несколько недель неподвижности уморил бы нас воспалением легких. При таком раскладе, маникюр действительно совершенно лишний.
     Но если после пятидесяти нам суждено прожить еще лет тридцать - тридцать пять? Из них лет пятнадцать-двадцать работать врачами, архитекторами или преподавать квантовую электродинамику... Что плохого, в том, чтобы  поддерживать не только иммунитет и давление, но и цвет лица? Если волосы будут не пегими, а того цвета, который был в лучшие годы? Если губы будут розоватыми от помады, а не от великолепного кровоснабжения? Естественность не может служить нашим идеалом. Живи мы естественно, это эссе некому было бы писать и почти некому читать. А раз об естественности базару нет - нет и стыда в том, чтобы выглядеть получше вопреки укоротившимся теломерам.
     Тут главное - не спорить с чувством собственного достоинства. Держаться подальше от той границы, где моложавость может выглядеть смешной. И мой совет - никаких радикальных изменений, коротких юбок и открытых кофточек.

Извиняюсь перед феминистками...

Душа и тело

Каких только людей не вижу я на своей работе! У большинства из нас намешано всего понемножку, но я встречала среди наших пациентов и святых, которые вызывали восторг и изумление; и убийц, позвякивающих как бы оперными бутафорскими цепями,  которых приводили на лечение из тюрьмы. Видела поэта, который, может быть, через сто лет будет считаться великим. Много раз видела джанков, настолько пропитанных наркотиками, что они не могли регулярно приходить на лечение, хотя бы потому, что плохо различали часы и совсем не разбирались в днях недели. Видела людей мудрых, говорить с которыми было тихим удовольствием. И круглых дураков, которым нельзя объяснить самых простых вещей. Они, как правило, еще и подозрительны. Поэтому свои глупые несуразные вопросы задают и врачу, и техникам, и физикам, а потом еще разок медсестрам. И каждому говорят, что спрашивали об этом и у других...

Но последний тип был совершенно особенный. Звали его неброским именем Яков Коэн. Мы заранее слышали, что придет новый пациент — какая-то шишка из Битуах Леуми, не то Министерства Внутренних дел.

Он пришел. Окинул симулятор недовольным взглядом и сварливо спросил: «Вы знаете, кто я?». Поскольку мы повидали всяких (некоторые помнят, как лечили Голду Меир), никакого трепета у среднего персонала он не вызвал. Одна техник - вежливая от рождения — почтительно сказала :«Ну, конечно!». Другая, пожав плечами, ответила «Понятия не имеем».

Collapse )

Обморок

Когда-то я была очень чувствительна к словам. Нецензурные выражения  были для меня так невыносимы, что я их просто не слышала. Леву это ужасно забавляло. У меня всегда был прекрасный слух и мы по дороге в кино, или еще куда, любили обсуждать беседы русскоязычных прохожих, додумывать, о чем они говорят и куда идут.  Иногда Лева внезапно останавливался, разворачивал меня, крепко держа за обе руки, лицом к себе и спрашивал: "Ну, что он сейчас сказал?" Я охотно и дословно отвечала: " Она... меня за дурака держит!"
- А между "она" и "меня" - ничего не было?, - допытывался Лева
- Ничего... Только короткая пауза..., - и Лева смеялся.
Самое занятное, что подсознание мое должно было знать все слова, которых я "не слышала". Иначе, как сочетание непонятных звуков, я бы их пересказала.
Со временем, я стала слышать некоторые, наиболее часто употребляемые пьяными, русские слова, но смущалась и краснела. В Грузии женщины были избавлены от прямой лексической агрессии мужчин, но мои продвинутые сверстницы, в женской компании могли ввернуть неподобающее словцо. И я понемногу примирялась.
Через несколько лет после замужества, когда нашему сыну было четыре года, мы поехали в отпуск в Ессентуки. Ибо в те времена минеральные воды распрекраснейшим
образом лечили те самые болезни желудка, на которые сейчас они не оказывают ни малейшего влияния. Впрочем - кто знает - может в России и теперь язву желудка можно вылечить, употребляя теплый Ессентуки-17, ровно за 30 минут до протертого супа и паровых котлет.
Поиски жилья в сопровождении хнычущего усталого ребенка и двух чемоданов без всяких колесиков, вошли в копилку моих страшных воспоминаний. Нам отказывали раз за разом - маленький ребенок был помехой. Поэтому мы поселились в первой же комнате, где нас троих согласились приютить. Свет в эту комнату проникал через пристроенную лоджию. В которой жили хозяева. Которые входили в нее через нашу комнату. Отчего наша частная жизнь отчасти утратила свою интимность. Но и хозяева не могли полностью уединиться. Они, конечно, занавесили стекла, отделяющие их от нас, отчего у нас стало темно, как в пещере. Но не могли перекрыть потоки звуков, которые свободно перетекали через стеклянную преграду. Причем звуки которые шли от нас к ним, состояли в основном из шиканья, пытающегося утишить звонкий голос нашего мальчика. А то, что шло от них к нам  - состояло из бульканья - они все четверо, включая балбеса - подростка и тринадцатилетнюю дочь, ежедневно пили водку. И брани на самых визгливых тонах. И в самых неожиданных выражениях. Сын не понимал ни слова и не обращал на шум из хозяйской лоджии никакого внимания. Набегавшись за день в парке, он засыпал вечером под аккомпанемент скандала лучше, чем у себя дома в тихой спальне после задушевной сказки. Я понимала и смирялась. А Лева даже иногда находил в их речах особенные перлы, которые шепотом повторял, смакуя.
Проблемы с жильем, едой и минеральной водой были улажены. Туалет находился во дворе и тоже представлялся приемлемым.
Но мыться было решительно негде! Утром ополоснуть лицо и почистить зубы можно было на кухне. Но душа не было нигде! То-есть абсолютно нигде. Городская баня была закрыта на ремонт. В санатории и грязелечебницу без курсовки нечего было и соваться. Дома можно было искупать в хозяйском тазике ребенка. Но как жить взрослым??
И тут выяснилось, что в старой гостиннице, совсем близко от нас есть душевые, в которые можно взять номерок. Каких-нибудь четыре дня подождать мне и всего один  день Леве - и пожалуйста! Горячая вода, раздевалка... Берешь с собой мыло, мочалку и никаких ограничений по времени. Лева с ребенком ждали меня в фойе. Я вышла вместе с полной добродушной женщиной, которая мылась рядом. Она повернулась ко мне и ласково, не понижая голоса сказала: "Ну, слава Богу! П**у помыла - и хорошо!"
И я упала в обморок