Category: общество

Человек-невидимка

Марина умерла в ночь на понедельник. Виктор, ее муж, человек довольно прохладный и даже суховатый, плакал на похоронах, кажется в первый раз с тех пор, как расквасил коленку в четвертом классе. Он плакал и вернувшись домой, дотрагиваясь до ее вещей и нюхая ее кремы и платья в шкафу.
Они поженились, когда Виктору было двадцать шесть, а Марине двадцать три. Она была очень красивая в молодости, и за ней ухаживало  все мужское поголовье её курса. Виктор был постарше и учился на другом факультете, но в Марину влюбился, как только ее увидел. Полтора года он добивался ее и следил за тем, как отсеивались другие кандидаты. Она была смешлива и дружелюбна - к ней тянулись все. Но мало кто был способен к серьезным отношениям - в ней было мало чувственности и слишком много сложности. Она писала стихи, и говорили, что хорошие. Сочиняла музыку - Виктор не  отличал рапсодию от сюиты, но регулярно ходил с ней в филармонию и своими глазами видел в программке, что  на одном из концертов флейтового оркестра исполняли ее пьесу. Она и сама прекрасно играла на флейте. Дома у Марины на крохотной застекленной лоджии  была мастерская - там она рисовала карандашами, углем и акварелью. Виктор обещал, что когда они поженятся, он оборудует для нее студию, и она сможет писать маслом. Они поженились, и он выполнил все свои обещания. Марина работала экономистом в министерстве просвещения, где получала гроши. Виктору приходилось использовать любые возможности для пополнения домашнего бюджета. По натуре он не был лихоимцем, но ему хотелось иметь квартиру, в которой у Марины будет светлая мастерская, хотелось красиво одевать ее, дарить  украшения... Так что на работе он крутился, не пренебрегая никакими оказиями.
Collapse )

День рождения

Собиралась написать сказку про день рождения Снежной Королевы. Но нет! Сказки капризны и непредсказуемы. Они появляются сами, когда хотят. Их нельзя ни заманить, ни приневолить, ни поторопить.  Так что может быть в другой раз...
Снежной Королеве хорошо - она своих лет не считает. А я в этот день пасмурна и неприветлива.

RIP

Павлик открыл дверь. Она противно заскрипела. Вообще-то тяжелая дверь была подвешена на надежных петлях, сделанных из отличной стали и добровольно скрипеть не стала бы. Но Павлик был перфекционист. Когда он строил склеп, то материалы выбирал наилучшие, не смущаясь затратами. А когда стал привидением, то предпочел затхлое подземелье, развевающиеся белые гробовые пелены и скрипучие двери. Хотя, разумеется, в склепе был свежий воздух и похоронили Павлика  отнюдь не в саване, а в костюме от Армани, накрахмаленной сорочке и при дорогом шелковом галстуке.Collapse )

Четырехгрошовый работник

В детстве мне часто говорили: "опять ты отвечаешь, как фир гилдикер мишурес". Это было немножко обидно, но и смешно. Кажется единственное предложение, которое ко мне обращали на идиш. И хоть я знала досконально, что имели в виду взрослые, но не упускала случая еще раз послушать рассказ. Очень его любила.
Я нисколько не удивлюсь, если окажется, что его назидательно рассказывали во всех еврейских семьях или даже, что это знаменитый рассказ кого-нибудь из идишских классиков. Пусть позор падет на мою голову, когда выяснится, что я сообщаю вам давно известное. А все-таки не удержусь и затяну это недлинную, но обаятельную историю. Точно так, как помню ее со своих шести лет.

У одного богатого еврея было несколько слуг. И он платил всем по-разному. Однажды раздосадованный Йоселе
пришел к хозяину и стал жаловаться : "Я работаю на тебя с рассвета и до ночи, весь день бегаю по твоим поручениям, не знаю отдыха, а ты мне в пятницу даешь четыре гривенника. А Хаим никуда не торопится, ходит со своей тетрадкой, как барин, да еще на других слуг покрикивает, а ты платишь ему три рубля в неделю. Где же здесь справедливость?"
Хозяин посмотрел на него, почесал пальцем затылок и, не отвечая, велел пойти узнать, что за шум за окном.

Йоселе выбежал за дверь, вернулся и сказал, что за окном телеги остановились и возчики галдят.
-Откуда телеги? - спросил хозяин.
Йоселе выскочил на улицу, поговорил с одним из кучеров и моментально вернулся. "Из Черновиц, хозяин!"
- А куда едут?
Йоселе выбежал из дому, разузнал и мигом воротился. "В Житомир!"
- А что везут?
Йоселе, не ленясь побежал за дверь, быстро обернулся и сообщил: "Овес!"
- Почем будут продавать?
Йоселе, не медля,  с радостью бросился выполнять проручение. Прибежал, запыхавшись и ответил :"По тридцать пять копеек за мешок"
- Ну, что же - сказал хозяин. - Хорошо! Пойди позови ко мне Хаима.
Пришел Хаим.
- Что там за окном? - спросил хозяин.
- Там обоз, - отвечает Хаим. - Везет из Черновиц в Житомир сто двадцать мешков овса. Собирались продавать по тридцати пяти копеек за мешок, но я их убедил, что овес отлично уродился и больше как по тридцать они не выручат, да еще им ехать неделю. Так что мы сторговались, они нам отдали по двадцать пять. Как раз теперь сгружают. Заодно  у нас две бочки меда купили. И, как они теперь возвращаются обратно, то бесплатно подвезут тетю Басю до её больной сестры в Кицмань.
-Так! - сказал хозяин, повернувшись к Йоселе. Понял, шлемазл?  За то я ему и плачу двенадцать рублей в месяц. А ты и есть фир гилдикер мишурес!

Божественная пена

В молодости Гефест любил женщин. Не каких-нибудь искусных в любви безупречных красавиц. Таких ему и даром не надо было. Он был женат на такой и она надоела ему уже в первые пятьдесят лет.
Ему нравились деревенские бабы - энергичные и решительные. Без фокусов и претензий. Плотные кудрявые девки с деревянными бусами на загорелой шее. Сноровистые и работящие.
И они отвечали Гефесту взаимностью. Он, правда, не был красавцем, как его олимпийские братья. Не пускал пыль в глаза чудесами, прихрамывал, не метал молний, и пахло от него пОтом и дымом. Даже не всегда признавался, что он бог.  Однако в любви был решителен и неистов. Управлялся в полчаса, оставляя подружку совершенно довольной.
Поспав часик, они вставали и съедали десяток свежеиспеченных лепешек с козьим сыром, запивая завтрак молодым вином из подвала. А потом, добродушный и милостивый, Гефест предлагал починить то, до чего у нерадивого мужа никогда руки не доходили. Удлинить цепь колодца, наладить ворот, отковать новую ось для двери, которую уже просто прислоняли к входу в дом или даже сложить из камней специальный маленький колодец, через который дым очага выходил прямо на крышу, оставляя воздух в доме чистым и прозрачным.
Хозяйка радовалась и гордилась. А муж, вернувшись со стадом с пастбища, только отводил глаза, не смея задавать вопросов.
Однажды возвратившись от своей земной зазнобы на Олимп, Гефест почувствовал, что скучает. Он потолкался среди пирующих богов, послушал их болтовню, выпил амброзии - не полегчало. Пошел в кузницу.

Занялся выдумыванием хитрого сундука, который обещал Гермесу для хранения сандалий - не увлекло. Тогда, послонявшись из угла в угол, кузнец махнул на все рукой и вернулся к своей любезной Алкесте. Он стукнул в дверь, которая теперь отлично закрывалась и даже имела крючок изнутри.

Алкеста отворила.
- Не, - сказала она. - Сейчас муж придет. Не могу! Он, конечно, муж завалящий. Что в поле, что в кровати толку не много. Пустозвон и забияка. А все же я ему жена. Коли он пришел домой - его право.
Гефест почесал затылок. "Кто у вас теперь царем?" - спросила он
- Известно кто! Менелай! И Елена царицей!
- А, слышал, слышал. - пробурчал Гефест. - Сегодня на Олимпе болтали. И, вроде, у них Парис гостит теперь?
- А мне почем знать? - сварливо сказала Алкеста. Мне бы со своим гостем разобраться.
- Ну, не ворчи! - ответил Гефест. У меня тут есть кое-какие знакомства. По работе... Эроту стрелы кую, Гермесу сундук обещал. Деловые связи... Я с ними поговорю.
Думаю, на днях Менелай соберет дружину и отбудет на войну. Елена ваша - та еще штучка. Вроде моей жены. Так что муж твой уедет с царем лет на десять. Ты же не против?
- Совсем не против! - отвечала Алкеста! Ты всяко лучше его! А через десять лет видно будет. Может, он вернется с добычей - пара рабов в хозяйстве большая подмога.
- Значит, договорились, - решил Гефест. - Как они отплывут, я к тебе перееду.  Моя жена этой войной так увлечется, что и не заметит...

А вы говорите :"Бессонница, Гомер, тугие паруса..."

Сотворение мира

Господу было скучно. Несмотря на его всемогущество и всеведение он даже не знал, давно ли скучает. Ведь в мироздании еще не было времени. Да и самого мироздания вне творца тоже не было. И Он создал время. Исключительно, чтобы прочувствовать, что его неопределенной неудовлетворенности уже миллиарды веков.
     Во времени мысли Господни упорядочились, и он возмутился. Моей воле доступно все - давай же я сделаю хоть что-нибудь. Ну, хотя бы Вселенную.
Ничего сложного для Творца в сотворении Вселенной, конечно, не было. Кроме его всеведения. Он сразу догадался, что часть атомов будут нестабильны, звезды непременно начнут сжиматься и некоторые из них доведут себя до состояния черных дыр, которые так упорны, что и Воле Вседержителя не легко изменить их поведение. Да, в общем, и незачем. Туманности расползутся по всему пространству. Только сверхновые будут оживлять внезапными вспышками однообразные картины, которые тоже за пару миллионов лет прискучат, как прискучило безвременье и небытие.
Надо создать что-нибудь не детерминированное. Чтобы у него была своя воля и оно могло удивить - решил создатель. И сотворил Жизнь. Это была гениальная идея - и совершенно оригинальная. Вспышка жизни оказалась яркой и разноцветной, как фейерверк, который и сам появился, оттого, что жизнь породила самого беспокойного своего птенца - человека. С человеком Господу стало смешно и хлопотно. Он больше не мог продолжать свою вечную бездеятельность, лишь пару раз прерванную по внезапной прихоти. Люди суетились, творили неописуемые безобразия и величественные подвиги, надоедали своими просьбами, требовали, чтобы он дал им незыблемые правила поведения, нарушали эти правила и умоляли о прощении.
Сегодня как раз исполняется пять тысяч семьсот семьдесят девять лет от начала всей этой кутерьмы.

С Новым Годом вас!

Одна просьба - не будьте занудами! Не заставляйте Господа скучать. Мало ли чем это может для нас закончиться?

Оранжевый абажур

Я была маленькой девочкой. Носила чулки "в резиночку". Бант, завязанный из неширокой атласной ленты. Одно слово, что бант, а так - вялая тряпочка, лежащая на голове. Любила мороженое и "раковую шейку". Рисовала в детском саду Спасскую башню и мавзолей. На мавзолее писала "Ленин Сталин". Буква С иногда смотрела влево.
Теперь мучительно ищу - отчего тот ребенок, это я. Что у нас общего? Ни единой клеточки того тела не сохранилось во мне. Глаза были зеленые, а теперь - так, зеленоватые... И имя, хоть и похоже на то, что было у меня, но пишется другими буквами, на другом языке. И душа любила непонятное теперь и боялась всякого, чего не могу представить.
Мама с папой иногда по вечерам брали меня с собой в кино. Мы шли пешком, конечно. Во мне было около метра росту. И прямо вровень со мной на тротуар выходили освещенные окна полуподвалов, в которых жило тогда большинство тбилисского населения. Не знаю отчего, окна не были  занавешены. Может быть от бедности или равнодушия. Или свет проникал через тонкие занавески, когда на улице было совсем темно.  Мне было строго запрещено заглядывать внутрь. Я и сама знала, что это нехорошо. Но ведь направление взгляда и взрослому трудно контролировать. Я не могла удержаться и не взглянуть краешком глаза в жизнь других людей - в каждой комнате кровать, буфет, стол, и над столом  лампа. Иногда был виден неожиданный кульман или пианино. Швейная машинка или детская кроватка с веревочной сеткой. Я ужасно не любила и боялась одинокую стеклянную лампочку на витом электрическом проводе. Но когда на ней был оранжевый абажур с бахромой, через который ярко и утешительно проходил ровный свет уюта и благополучия - мне становилось хорошо на душе
. И у нас был такой. И у наших соседей. И теперь это чувство так же понятно мне, как в пять лет. Я увидела такой абажур в музее истории Амстердама и - верите ли - заплакала! Значит, я та же самая. А в Чикаго в знаменитом музее я видела выставку интерьеров - сотни. Теперь кажется, что там были сотни. Каждый из которых представлял кукольный домик без потолка и передней стенки. И я разглядывала их, не стесняясь во все глаза. Нашелся уголок души, что все еще любит смотреть, как живут другие. Какие у них безделушки, чисто ли выметены полы и что отражается в зеркале трельяжа. Это я - Нелли. Не так уж сильно изменилась.
На днях была в скверике, где стоит странноватая кривоватая железная лошадь.  Я была счастлива в этом месте много  лет назад. И сейчас поглядела на лошадь, потрогала ее рукой и почувствовала всей душой, как хорошо мне было тогда и как больно теперь. Лошадь та же, и я та же. Всякие изменения тела все еще нанизаны на один стержень. Памяти, конечно, но не только. Узнавания своих чувств. Отклика моей нынешней души на ушедшие ощущения прошлого.

У меня есть приятель - выдающийся человек. Он регулярно пишет всякие философические тексты, вызывающие у меня раздражение бесплодными рассуждениями на невнятные темы. А вот сегодня и я. Ну, не так, как он, конечно! Без употребления слов, точный смысл которых никому не ведом. А все же...
Меняюсь с годами... Позволяю себе то, что самой казалось смешно и выспренно...

Еврейские напевы

В первом классе учительница посвятила целый урок детальному заполнению какого-то вопросника министерства просвещения. Каждого спрашивали, кто он по национальности, кем работают его родители, сколько в семье детей, сколько комнат и прочее в этом роде. Когда пришла моя очередь, я изрядно смутилась. Мне было неловко признаваться, что я еврейка. Причем неловкость была вызвана исключительно скромностью. Мне казалось, сказать, что я принадлежу к своему народу, это, как бы, бесстыдно признать, что я лучше других.  С возрастом я узнала, что отнюдь не все человечество считает, что евреи самые милые и симпатичные люди на земле. И не каждый жалеет о том, что ему не повезло родиться евреем. Да и сама я, познакомившись поближе с некоторыми своими родственниками, усомнилась в  превосходстве нашего народа над другими. Мы с братом с удовольствием хихикали, когда приходили списки лауреатов Ленинской и Государственной премии и наши бабушки и дед углублялись в непонятные названия премированных научных работ и высчитывали, сколько из лауреатов евреи. Иногда фамилии были обманчивы, и они жарко спорили, может ли какой-нибудь Михельсон оказаться немцем, или все-таки и он из наших. Есть анекдот такой старый, что уже могли появиться люди, которые его не слышали: еврей сидит в оперном зале, слушает Евгения Онегина. Программку не купил - пожадничал. Спрашивает у соседа:
- Татьяна - еврейка?
- Нет!
- Может, Онегин еврей?
- Нет!
- Ленский? Ну хоть кто-то там еврей?
- Няня. Няня еврейка
- Браво, няня!!!
Нам в детстве это было смешно и немножко противно. А теперь, будучи в возрасте тех бабушек, я обнаруживаю, что чуть ли не в каждом моем рассказе упоминаются еврейские обычаи, которым сама не следую, религия, которую  не исповедую, история, которую я плоховато знаю или хотя бы еврейский язык, на котором я говорю, как кухарка, а читаю, как третьеклассник. Один московский приятель даже удивлялся, отчего эта тематика переползает из текста в текст. Я не сумела вразумительно ответить, и он перестал заходить ко мне в журнал. Вероятно, надоело однообразие. Покаянно сообщаю вам, что и сегодня хочу написать про шиву - традиционную семидневную скорбь по умершему.
По нашему законодательству человек у которого умер отец или мать, муж или жена, сын или дочь, брат или сестра получает оплаченный отпуск на семь дней после похорон. Эту неделю он проводит в доме покойного, сидя на низеньком сидении, не бреясь и почти не умываясь, избавленный от всех прочих забот кроме воспоминаний об умершем.
Разумеется, тут же толкутся внуки, племянники, тетки и двоюродные со своими женами и детьми. Еду на всю ораву приносят соседи и дальние родственники. Посетить скорбящего за эти семь дней должны все его добрые знакомые. Приехать из других городов. Прийти в хамсин или под дождем с ветром, снегом и градом (специфически-израильское изобретение метеорологов), поручив соседке забрать ребенка из детского сада. Отпроситься с работы или прибрести после окончания рабочего дня, с трудом разыскивая в незнакомом районе адрес и стоянку для машины. Очень веские должны быть причины, чтобы не явиться на шиву, которую сидит хороший знакомый. И никакие причины не позволят уклониться от шивы друга или соседа.
Дверь в квартире открыта. Заходят без стука, целуют кого положено, пробираются к тому однокласснику, сотруднику, или партнеру по теннису, к которому пришли. Десять минут разговора, съедено несколько орешков, выпит стакан сока - нужно уступить место следующим. А наша функция закончена. Заключительная фраза - нитраэ бесмахот - увидимся на радостях.
Уфф!
Мы вышли на воздух. А они, скорбящие, остались внутри в духоте, шуме и толкучке. Измученные головной болью, усталостью и креслами с подпиленными ножками,  с которых встать - целое событие, а усесться опять - только с помощью внуков.
Зато - верьте слову опытного человека, нестерпимое горе не забылось, конечно, но потерлось и потускнело. Приручено этой суетой и мельтешением. Нашло в душе свое место и теперь с ним можно существовать. Слезы, выплаканные на людях, не так горьки, как те, что льются в одиночку. Что говорить - евреи умеют утешать скорбящих. Обильная многовековая практика...

Ex nostris

Мы с подругой проводили утро в Прадо. Ходили по просторным галереям, разглядывали надменных дам в бархатных платьях, расшитых золотом; амуров слетающихся со всех сторон к апофеозу угрюмой тетки, сидящей на облаке; святых, благосклонно взирающих на своих палачей, или разряженных в шелка, но не расстающихся с орудием пытки, на котором их замучили насмерть; фрейлин, уговаривающих маленькую девочку, разодетую в тяжелое парадное платье, стоять прямо и гордо смотреть в зеркало, пока художник рисует ее отражение на несообразно огромном холсте. Голую дебелую Венеру, пытающуюся заманками любви удержать Марса, уже надевшего алый боевой плащ;  Тенирса с тысячами подробностей       картин, изображенных на картине; мелкие суетливые гадости Босха...

На нас глядели умные лица, выступающие из потемневшего фона портретов. Некоторые из этих грандов могли бы быть нашими друзьями... А вот эта глупая толстая женщина с пышными перьями на шляпе, могла бы быть моей учительницей ботаники.

Уже уставшие и пересыщенные искусством мы не сговариваясь остановились у одной картины. Ничего особенного... На полотне выстроились перед битвой два воинства. Справа рыцари, слева - сарацины. Развевались султаны шлемов, трепетали на ветру под ярким солнцем штандарты, блестели мечи и латы, сабли и драгоценный камень в чалме у предводителя мусульман. Еще минута и они сшибутся. Через два часа в этой раме будут валяться тела убитых, ржать издыхающие кони и пересмеиваться веселые мародеры. Но пока - никто не знает, как повернется дело.
"Ты за кого?" - спросила подруга
"Конечно, за наших!" - быстро ответила я.
И мы засмеялись. Обеим было ясно, что "наши" это не вонючие безграмотные фанатичные арагонцы, а умытые, просвещенные и толерантные мавры. Любители поэзии, тенистых двориков и ученых дискуссий.

Эх, много воды утекло с тех пор в фонтанах Альгамбры

Новые приключения лягушечки Гули

Лягушечка Гуля тихо жила в небольшом болотце, или, если быть совсем точной, то в большой луже. Она была не обычной зеленой лягушкой, а  щеголеватой иностранкой. В прошлом она летала с дикими гусями, считалась душой компании и даже носила маленькую золотую корону. Но молодость миновала и все это осталось в воспоминаниях, которыми Гуля почти ни с кем не делилась. Она стала молчалива и разборчива. Ценила теперь хорошее питание. Поймав комара прикидывала, годится ли он для вдумчивой дамы не первой молодости. Бывало, что и не ела, если был слишком жирен или неаппетитно тощ. Круг общения - да и не круг, а скорее ква-драт ограничивался несколькими ци-ква-дами и парой кузнечиков. Те неумолчно стрекотали, так что Гуля почти все пропус-ква-ла мимо ушей.
Однажды к Гулиной луже приблизился огромный бык.
Это был знаменитый Му-у-ар. Ему не понравились реформы царя Ивана. Опротивели коровы, которые от них восторженно мычали. А других быков он вообще не переносил. Так что он ушел из коровника и слонялся по долине в му-у-жественных раздумьях о времени (а иногда и о вымени), и о себе.
Гуля понаблюдала за ним денек, а потом вспрыгнула на кочку перед его глазами и сказала: "Я муу-чительно с-муу-щаюсь, но если ко-муу-нибудь это муу-жно, я могу указать сочную муу-раву" . Муар слегка удивился, но поглядел на лягушку благосклонно. Ее иностранный язык был безупречен. Он шаркнул правым копытом и представился. Гуля ответила со всей церемонностью.
-Я готов, муу-драя Гуля! Моя новая муу-за! Веди! А про себя подумал - муу-тантка, наверное.
Всю дорогу до заливного луга Гуля вела вежливую беседу.
- Любите ли вы муу-зыку?
- Му, конечно -, отвечал Муар,- благородный муу-ж не может без муу-зыки. А вы посещаете муу-зеи?
Они расстались на время - бык остался на лугу поужинать, а Гуля заспешила домой. Хозяйство и соседи требовали внимания. Но назавтра Гуля снова была на лугу. Они встречались часто. Муу-зицировали вместе, беседовали о фор-муу-лах и перла-муу-тре. Обсуждали са-муу-мы и э-муу-льсии, фер-муу-ары и а-муу-леты.
Их дружба привлекла внимание прессы. Журналист, поинтересовавшийся характером их отношений, рассердил Муара. Бык назвал его муу-жланом и даже муу-даком. Он думает, у нас а-муу-ры, пояснил Муар Гуле.Пришел муу-тить воду.
Воз-муу-тительно!  А-ну, лети отсюда муу-хой. И он выразительно нагнул рогатую голову. Гуля в испуге даже всплеснула лап-ква-ми. Ах, квак сладко было под защитой почтенного с-ква-йра!

Пока луга зеленеют травой и лужица привлекает комаров, у Гули и Муара будет не жизнь, а с-ква-зка. Они успеют поболтать и о Гулином заветном - об а-ква-релях и Э-ква-доре, бу-ква-рях и анти-ква-рах.
А когда наступит зима... Ах, оставьте, ради Бога!  А мы с вами что будем делать, когда наступит зима?